— Борисов! — раздался резкий голос профессора Анатолия Игнатьевича, человека в потертом, но безупречно чистом костюме.
— Если вы уже усвоили сегодняшний материал, проиллюстрируйте нам механизм действия сальварсана.
Лев вздрогнул. Механизм? Он знал, что это соединение мышьяка, что оно как-то борется с сифилисом, но подробности… Он видел, как профессор смотрит на него через очки, и в его взгляде — не злоба, а усталое разочарование.
— Я… не совсем готов, Анатолий Игнатьевич.
— Жаль, — сухо ответил профессор и перевел взгляд на другого студента.
— Препарат, между прочим, Нобелевской премии удостоен. Не мешало бы знать.
Прозвучал звонок. Студенты поднялись с мест, задвигали стульями. Лев почувствовал, как накатывает волна усталости. Нужно было бежать в библиотеку, нужно было конспектировать, нужно… Он резко встал и, не глядя по сторонам, зашагал по коридору. В голове стучала одна мысль:
— «Успеть, успеть, успеть».
Коридор был широким, с высокими потолками, но от этого не казался просторным. Его заполняла толпа студентов — кто в военной форме, кто в гражданской, но одинаково бедной одежде. Лев, пробираясь сквозь нее, не заметил мокрый, темный участок пола у стены, где только что прошлась уборщица с тряпкой и ведром. Его нога резко поехала вперед.
Он не успел даже вскрикнуть. Нелепо взмахнув руками, он поскользнулся и полетел навзничь. Затылком он пришелся точно о выступ массивного дубового плинтуса, шедшего вдоль стены.
Раздался тот самый, глухой костяной щелчок.
Темнота нахлынула мгновенно, без всяких мыслей. Последнее, что он увидел, — это испуганные лица однокурсников и очки профессора Анатолия Игнатьевича, склонившиеся над ним.
Часть 3: 1932 год. Иван Горьков?
Сознание вернулось к нему не светом, а болью. Тупая, раскатистая волна, бьющая в затылок с каждым ударом сердца. Иван Горьков открыл глаза, и первое, что он увидел, — это потолок. Не ровный, побеленный потолок его панельной хрущевки, а высокий, с отслаивающейся штукатуркой, с трещиной, извивавшейся, как река на древней карте. По углу ползла серая паутина.
— Где я? — хотел он спросить, но из горла вырвался лишь хриплый стон.
Он попытался приподняться на локтях, и тело отозвалось протестующей ломотой. Но это было не его тело. Руки — более длинные, костлявые. Кожа гладкая, без знакомых шрамов и пигментных пятен. Он сжал пальцы в кулак — сила была чужой, непривычной.
— Лёв, очухался? — раздался голос справа.
Иван резко повернул голову (еще одна вспышка боли в виске) и увидел молодое, румяное лицо с коротко стриженными волосами и добрыми, немного простоватыми глазами. Парень сидел на соседней койке, застегивая серую гимнастерку.