— Поехали? — хрипло спросил Иван, поворачивая ключ. Двигатель кашлянул, чихнул раз, другой, и наконец заурчал вполне уверенно. Звук показался оглушительно громким в мёртвой тишине вокруг.
Кое-как, с трудом развернулись на узкой дороге (Иван ругался сквозь зубы, вспоминая габариты танка) и поехали дальше, по дороге, некогда покрытой серым асфальтом, а сейчас поверх него лежал жёлтый песок, занесённый ветром невесть откуда. Знак времени. Знак забвения.
Страшил, львов и железных дровосеков не наблюдалось. Лес по сторонам был чахлым, редким, не внушающим ужаса. Фанерные щиты с окон мы сняли перед отправлением, дело нетрудное, они были прикручены парой шурупов. Сняли и положили в хвост.
Через десять километров, отмеренных дребезжанием старого мотора и стуком наших сердец, мы выехали на трассу пошире. Не федеральную, но всё же. С разметкой, с обочинами. И здесь… здесь мы увидели автомобили. Множество автомобилей. Легковые — от стареньких «Жигулей» до крутых «Мерседесов». Грузовые — «Газели», «КАМАзы», «Вольво». Даже пара тракторов «Беларусь» попалась. Все они были аккуратно, даже слишком аккуратно, припаркованы у обочины. В ряд. Как на гигантской стоянке перед концом света. Все в полном порядке, по крайней мере с виду. Ни следов аварий, ни выбитых стекол, ни открытых дверей. И все — пусты. Совершенно, абсолютно пусты. Ни намека на панику или спешку.
Просто… оставлены.
Мы остановились. Замерли. Даже командир молчал, его рука сжимала приклад автомата так, что костяшки побелели. Мы вылезли из «Пазика» и подошли к ближайшему «Форду-Эксплореру». Темно-синий, блестящий. Дверь водителя не заперта. Садись, да трогай. Ключ зажигания торчал на своем месте. Как у «Пазика». Как будто кто-то просто вышел размяться и вот-вот вернётся. Но вокруг не было ни души. Только бесконечная вереница брошенных машин, уходящая вдаль по обеим сторонам трассы.
На заднем сиденье детское креслице. И мишка. Не новомодное зубастое чудище, а традиционный добрый медвежонок.
У меня был такой.
Иван сел на водительское место, включил радио.
Тишина. Как есть тишина. Лишь слабый, мертвенный атмосферный треск, как статическое электричество на гробовой плите эфира. Ни голосов. Ни музыки. Ни сигналов бедствия. Ничего. Эфир был мертв. Как и всё вокруг.
Мы стояли, слушая тихий треск, глядя на бесконечную вереницу брошенных машин, уходящую к горизонту, где сливались небо и земля в серой, безразличной дымке. И тогда командир произнес то, что вертелось у каждого на языке:
— Что-то случилось.
Правильно, он же командир. Ему положено называть вещи своими именами.