— Николай Ге, картина называется «Распятие»… — как-то несмело произнёс Грабарь.
( Н. Ге «Распятие» )
— Запретить к показу! Навсегда! Сжечь! Слышишь ты меня? Приказываю сжечь! — почти проорал государь-император. — Такое нельзя показывать людям! Невозможно!
Правда, через пару минут Пётр взял себя в руки, отдышался и произнёс уже спокойным тоном:
— Нет, Игорь…
— Эммануилович — подсказал сам Грабарь.
— Игорь Эммануилович, сжигать мы сию картину не будем, чай не инквизиция в Гишпании! Но и к показу разрешить её — сие кощунство пред верой и церковью. Это… это уж слишком, как будто сам Сатанаил стоял за спиной автора и подсказывал ему, как сие писать! Не будет на выставку сего полотна дозволения! Никогда не будет!
Вскоре Пётр покинул Третьяковку в сопровождении сына, Ларисы и немногочисленной свиты. И выставка вернулась в свой обычный рабочий режим. Дома Пётр попросил оставить его в покое. Очень надо было побыть одному. Оказалось, что посещение галереи не прошло для него бесследно. В голове клубились тёмные мысли. Через какое-то время зашла Лариса с подносом. На оном принесла чай в стакане с серебряным подстаканником, сахарницу с колотым кусковым сахаром, блюдечко с нарезанным лимоном и тёмным овсяным печеньем. В этом времени Пётр распробовал чёрный цейлонский чай, и вот эта мода — пить его не из самовара, по-купечески (из блюдца), а вот в таком виде, да в прикуску с сахаром и печеньем и это ему понравилось! А вот модный сахар песком или кусочками рафинада — не слишком. Да и мёд к чаю не зашёл. А любимого варенья не оказалось, и Лариса решила замену не делать. Дабы не раздражался, ибо в раздражении император был слишком уж грозен! Пётр и хотел было вызвериться, чтобы его оставили в покое, но вид готового чая и любимого рассыпчатого печенья оказал на мужчину прямо-таки волшебное благотворительное действие. Государь милостиво кивнул головой, Лариса поставила с поноса подношение императору на небольшой столик, а сама уселась рядышком, но не напротив, а чуток наискосок, чтобы не смотреть прямо глаза в глаза, чувствовала, что такая позиция может восприниматься как вызов.
— Питер, скажи, чем тебя так задело «Распятие»?
— Почему спрашиваешь? — буркнул Пётр, понемногу оттаивая: чай и выпечка делали свое сладкое дело. Он постепенно приходил в норму.
— Дело в том, что это полотно мало кто видел, но зрители четко делятся на две категории: от отторжения, причем сильнейшего, до восхищения, причем совершеннейшего!
Император задумался, потом выдал:
— Картина мне понравилась, она написана так. как будто автор сам присутствовал при этом распятии. И именно поэтому ее показывать публике нельзя!