Мила обхватила себя за плечи, будто пытаясь уменьшиться, исчезнуть.
— А потом… Нянюшка говорила, на монастырь напали. В газетах писали: воспитанниц вырезали прямо в кроватях. Монахинь не тронули, просто заперли в кельях. Треть из них сошла с ума. А теперь он здесь…
Я прислонилась к двери, переваривая услышанное. Вот тебе и простачок с «диеткой». Шпион под маской павлина? Обычное дело.
— Если он узнает, что я тут… Мне страшно.
— «Кобыла» защищена, щиты подняты, — я неопределенно повела рукой в воздухе, стараясь звучать уверенно.
На деле же я понятия не имела, выстоят ли мои плетения против серьезного противника, настоящего «боевого крещения» у моих чар еще не было.
Милада потерянно кивнула.
— А нянюшка? Ей теперь в общий зал нельзя, вдруг узнает!
— Значит, не выходите. Сидеть в четырех стенах — сомнительное счастье, но…
— Зато живая останусь. Знаю. Дядя Тео так же говорил, — серьезно подтвердила девушка.
«Дядя Тео». В сущности, она еще совсем ребенок, и ишхасс с няней заменил ей всю семью.
— Мила… — я замялась, подбирая слова. — Грэгорик сказал, что к месту встречи король и Тео не вышли. Их считают пропавшими без вести.
Я сама поразилась тому, как буднично это прозвучало. Черствею? Или просто не верю собственным словам?
Милада разрыдалась мгновенно, будто кто-то щелкнул тумблером. Она осела на пол, пряча лицо в ладонях и кусая пальцы, чтобы не закричать. Это был некрасивый, искренний плач, а я стояла над ней и не могла выдавить ни слезинки, мои запасы иссякли.
Зачем я вывалила на нее это сейчас? Чтобы разделить страдание или чтобы она была готова к худшему? Ответа не было, только мучительное чувство вины.
Милада осталась рыдать наверху, а я сидела в общем зале и вымученно улыбалась гостям. Больше ничего не оставалось. Народ прибывал медленно, ажиотажа не было. Мое присутствие здесь казалось излишним: половина столиков пустовала, а в ВИП-зал не заглянул почти никто. Реальность зло посмеялась над вчерашними мечтами о триумфальном открытии.
Официанты, впрочем, не присели ни на минуту. Я мысленно поставила галочку: в смену нужно выводить больше людей, с расчетами я явно промахнулась. Наверное, только поэтому я простила персоналу так и не поданный чай. Первый день — он самый трудный.
Затишье в зале было мне на руку: оно позволяло не спускать глаз с великанов и борзописца. С первыми все было ясно: они ели, пили и мрачно сканировали помещение. А вот Пурье меня тревожил. Он лихорадочно черкал в блокноте, донимал официанток вопросами, от которых те едва успевали уворачиваться, и явно мутил воду. Ирна, к моему удивлению, поспешно сбежала от него, стоило тому начать расспросы. Видимо, даже общая любовь к нарядам лея Роджеро не заставила вдову разоткровенничаться.