«Костюм» выразительно глядел на испачканные руки Вероники. И тянул указующий перст к единственному станку в центре студии.
А та неистово жалела, что оставила у холста тряпку. И одновременно радовалась, потому что желание хлестануть грязной тряпкой по вытянутому пальцу нахлынуло жгучее.
С её новыми, ускоренными реакциями — могла бы и осуществить. Прежде, чем манеры и здравый смысл наложат запрет на желаемое.
Панченко быстрым (для его-то лет) шагом прошествовал к холсту. Наклонил седую голову почти под девяносто градусов. Затем в другую сторону. Выпрямил шею. Придвинулся к холсту так близко, словно намеревался его понюхать. Отдалился до упора, до стены с огромными окнами.
— Вы действительно студентка Белозерова? — с сомнением вопросил он, дождался утвердительного кивка. — И вы написали этот портрет? Невозможно. Немыслимо! Это не ваша работа. Вы выдаете её за свой труд.
«Что за лютый бред⁈» — пронеслось в голове Вероники.
Вслух она сформулировала по-другому:
— Профессор, вы хорошо себя чувствуете?
Сказано это было без малейшего уважения. Волнения о здравии ближнего (по нелепой случайности — должно ж было хрыча принести за ручкой именно сегодня!) хватало, но узконаправленного — в сторону психических отклонений.
А вдруг он буйный? Припадочный? Сейчас бросается обвинениями, а через минуту мастихином её ткнет? Мастихины в наборе у неё дорогие, металл качественный, можно и ранить таким при ударе в мягкие ткани.
— Понял! — на сей раз указующий перст направлен был на полки для студенческих полотен. — Вы скопировали удачную работу другого студента. Посмотрим, кто же стал примером для подражания?
И пошел беспардонно шариться по ряду, перебирая холсты.
Профессора ждало разочарование. Ни один из портретов девушки Инны не был доведен до конца. Ближе всех была Аня Потапова, но и та только начала обозначать контуры в нижней, спрятанной под маской, части лица. Анюта всегда осторожничала на ответственных участках, и это её замедляло.
Вероника же свой портрет без малого — так, мелочи зачистить осталось, довести до идеала — закончила.
— Не понимаю, — вернулся к станку Ники «старый хрыч». — Я же оценивал ваши прошлогодние работы. В них не было жизни, не было искры! Они были написаны технически верно, но абсолютно бездушно. Все модели на них были всё равно, что мертвы. Манекены, не люди. То были работы ремесленника, не художника. И что же я вижу здесь? — снова «тык» указательным пальцем и обвинительный тон. — Эта работа отличается от тех, ремесленнических, как небо и земля. Я вижу юную красавицу, музу! Она молода, и пока лишь начинает осознавать силу своей неотразимости, с милостью и любопытством глядит на поклонников. Но вскоре за один лукавый взгляд её любой мужчина будет готов убить — или быть убитым. Эта девушка дышит с холста. Губы сомкнуты, на них ни тени улыбки, но модель говорит со мной — без слов.