Лицо Радмилы, и без того обезображенное ожогами, исказил страх. По всему было видно, что дочь она боится. Очевидно, не просто так и Василий, и Варвара предупреждали меня именно насчет Пелагеи.
— Ты не слушай его, дочка! — быстро затараторила Радмила. — У нас был с тобой уговор, да, но я, очевидно, проиграла. Ты первая его…
Пелагея не дала матери договорить. Она молча подняла палец вверх, давая понять, что той следует умолкнуть, и пристально посмотрела мне в глаза. По непроницаемому взгляду ворожеи было не понять, злится она или нет. Ей бы в покер играть с такой мордой кирпичной.
— Ты разве не поняла, чего он добивается? — хитро улыбнувшись, произнесла Пелагея. — Он задумал рассорить нас с тобой. Хочет дать тебе надежду и натравить тебя на меня. Простая тактика, которую люди очень любят, — разделяй и властвуй. Посей хаос и смуту, а после загребай жар чужими руками. И все бы ничего, если бы не одно но.
— Какое? — синхронно спросили мы с Радмилой.
— Я и так знаю, что ты планировала меня предать!
С этими словами мужчина в черном, все это время стоявший у меня за спиной, молниеносной тенью бросился к Радмиле. Одной рукой он схватил ее сзади так, что та не могла и шевельнуться, а другой запрокинул ей голову. Пелагея же, недолго думая, достала откуда-то из воздуха здоровенный клинок и наотмашь полоснула им по горлу матери. Все эти события произошли с такой молниеносной скоростью, что я не то что среагировать, а даже пикнуть не успел. Кровь фонтаном брызнула из огромной раны на горле ворожеи, через секунду в ней запузырился воздух, который Радмила судорожно пыталась выдохнуть. Затем она сделала рефлекторный вдох и начала захлебываться собственной кровью. От неожиданности я замер на месте, наблюдая, как оседает на пол тело несчастной, обильно поливая кровью Пелагею и все пространство вокруг нее.
Агония ворожеи длилась недолго — рана на шее была столь глубока, что Радмила истекла кровью за считанные секунды. Обычно люди теряют сознание от гипоксии и резкого падения давления, но ворожея держалась, из последних сил сохраняя сознание. Осев на пол, она еще некоторое время глядела на дочь снизу вверх изумленным взглядом. Затем завалилась на бок и еще секунд двадцать билась в предсмертных судорогах, а после и вовсе замерла в луже собственной крови у ног дочери. На меня уставился остекленевший взгляд некогда прекрасной женщины, а еще через мгновение этот прелестный образ исчез. Теперь на меня мертвым мутным взором смотрела глубокая старуха с изуродованным ожогами и гримасой ужаса лицом. Все было кончено.