— Так снег же выпал, — сказала она, кивнув на окно. — Вот он у него под ногами и хрустит.
Я повернулся к окну и только теперь заметил, что стёкла покрыты морозными узорами, а сквозь них видно белое марево, укрывшее двор. Действительно, снег! Первый в этом году, неожиданно выпавший за ночь.
Я рассмеялся, представив, как бедный Степан топчется под окнами, боясь потревожить мой сон, но одновременно сгорая от нетерпения что-то сообщить.
— Ну что ж, — сказал я, отсмеявшись, — зовите этого ходока сюда. Будем завтракать.
Анфиса тут же метнулась в сени — только подол юбки мелькнул. Скрипнула входная дверь, впустив в дом морозный воздух, и буквально через мгновение она вернулась вместе с клубом пара и Степаном, который, переступив порог, старательно отряхивал шапку от снега.
— Доброе утро, Егор Андреевич! — поприветствовал он меня, румяный от мороза. — Как съездили? Как справились? Я что хотел сказать…
— Да подожди ты, — перебил я его, поднимая руку. — Я только проснулся. Давай садись, завтракать будем.
Степан почесал затылок, смущённо переминаясь с ноги на ногу:
— Так я… это… уже позавтракал…
Он слегка замялся, оглядываясь на стол, где Машка с Анфисой уже расставляли миски с дымящейся кашей, блюдо с румяными пирожками и крынку со сметаной. Его ноздри заметно расширились, втягивая аппетитные запахи.
— Спасибо, не откажусь, — наконец выдохнул он, не в силах противиться искушению.
Степан присел за стол, а Машка с Анфисой наставили столько разных снедей, что я даже не дал ему и слова сказать — ели молча, наслаждаясь каждым куском.
После завтрака я оделся потеплее — натянул портки, сапоги, тёплый зипун — и вышел со Степаном во двор. Морозный воздух обжёг лёгкие, заставив на мгновение задержать дыхание.
Мир преобразился за ночь. Всё вокруг было белым-бело, словно кто-то набросил на деревню огромное пуховое одеяло. Крыши изб, заборы, колодец — всё покрылось толстым слоем пушистого снега. Деревья стояли в белых шубах, ветви их прогибались под тяжестью снежных шапок. Солнце заставляло снег искриться и переливаться, словно усыпанный алмазной пылью.
Воздух был чистым и звонким, каждый звук в нём разносился далеко — слышно было, как на другом конце деревни лает собака, как скрипит колодезный ворот, как переговариваются женщины, развешивающие бельё. Дым из труб поднимался прямыми столбами к небу, такому высокому и пронзительно-синему, какое бывает только зимой.
— Так что прибежал-то так, с самого утра, Степан? — спросил я, глубоко вдыхая морозный воздух.
— Доложиться, Егор Андреевич!
Я посмотрел на него выжидающе: