— Далеко ехать? — спросил Захар, проверяя подпруги.
— Верст пять будет, — ответил Иван Филиппович, с трудом забираясь в седло.
— Ничего, доберемся, — сказал я, взнуздывая своего коня. — Главное — время не терять. Чем дольше раненый без помощи лежит, тем хуже для него.
Минут двадцать мы скакали по проселочной дороге к соседней деревне. Лошади шли резво, чувствуя срочность нашего дела. Впереди ехал Иван Филиппович, показывая путь, за ним я, замыкал наш небольшой отряд Захар с Ричардом.
Заехав в деревню, мы сразу же, не медля ни секунды, направились в дом к Ивану Филипповичу. Деревянные ступени крыльца заскрипели под нашими торопливыми шагами.
Дверь избы была распахнута настежь, словно хозяева забыли о всякой осторожности в спешке и волнении. Из-за порога пробивался неровный желтоватый свет лучины, смешанный с красноватыми отблесками пламени из русской печи. Еще на подходе до нас доносились приглушенные стоны, тихий плач и женские причитания — звуки, от которых сердце невольно сжималось и в груди поднимался холодный комок страха.
Переступив низкий порог, мы оказались в полумраке крестьянской избы. В красном углу, под потемневшими от времени иконами, на деревянной лавке сидела пожилая женщина в черном платке и тихо причитала, покачиваясь из стороны в сторону.
А там, у самой печи, какая-то местная баба средних лет — то ли повитуха, то ли знахарка, сразу было не понять — осторожными движениями вытирала холщовыми тряпками лицо молодого парня. Тряпки эти она периодически полоскала в глиняной миске с водой, которая уже приобрела розоватый оттенок от крови.
Парню на вид было лет двадцать — худощавый, с тонкими, правильными чертами лица, которые теперь исказились от нестерпимой боли. Веснушчатые щеки, обычно, наверное, румяные от деревенского здоровья и свежего воздуха, сейчас были бледными как воск, а губы потрескались и посинели.
Лежал он на толстой овчине, которую постелили прямо на дощатый пол возле печи, чтобы было теплее от огня. Льняную рубаху с него сорвали полностью, оставив лишь в холщовых портах, чтобы лучше разглядеть все повреждения на теле.
Парень был весь бледный, словно церковная свеча, что оплыла от долгого горения. Кожа его покрылась холодным, липким потом, несмотря на жар, исходящий от натопленной печи. Грудная клетка поднималась и опускалась неравномерно, прерывисто, словно каждый вдох давался ему с огромным трудом. Дыхание было свистящим, хриплым, и время от времени из горла вырывались жалобные стоны.
И было видно даже неопытному глазу, что тому очень больно. Он морщился всем лицом, стискивал зубы до скрежета, пытаясь сдержать крики. Его лихорадило нещадно — то бросало в жар, то в озноб, и мелкая дрожь пробегала волнами по всему истощенному телу.