Захар, заприметив меня издали, резко оборвал разговор и кивнул в мою сторону. Мужик, заметив его кивок, тут же развернулся всем корпусом.
И тогда я узнал в нём Ивана Филипповича, старосту соседней деревни. Высокий, жилистый мужик лет пятидесяти, с седой бородой и умными серыми глазами. Мы у него лошадь брали не так давно, когда на Зорьке Фома в город ездил, а нам лес возить нужно было. Надежный человек, справедливый, из тех, кто слово свое держит крепко.
— Егор Андреевич, добрый день, — поздоровался он, почтительно сняв шапку и низко поклонившись. Голос звучал устало, в нем слышались нотки тревоги и какой-то затаенной боли. — Разрешите слово сказать?
Я остановился у калитки, внимательно изучая его лицо. Что-то было в нем не то — глаза беспокойные, руки слегка дрожат, губы поджаты. Такое выражение бывает у людей, когда случается беда.
— Говори, Иван Филиппович. Что это тебя судьба к нам привела? — спросил я, отворяя калитку и проходя во двор. Захар молча отошел в сторону, но остался рядом, явно ожидая продолжения разговора.
— Да беда у меня, Егор Андреевич, случилось, — начал Иван Филиппович, нервно теребя в руках шапку. Потом еще тише добавил, оглядываясь по сторонам: — Да и не одна. Не знаю, как сказать, с чего начать.
Тревога начала подкрадываться и ко мне. В его голосе слышалось что-то такое, от чего холодок пробежал по спине.
— Да говори уже как есть, а там посмотрим, как помочь смогу, — сказал я, усаживаясь на лавку у дома и кивая ему тоже присесть.
Иван Филиппович тяжело опустился рядом, вытер рукавом вспотевший лоб и начал рассказывать, время от времени сбиваясь и возвращаясь к уже сказанному:
— Да видите, Егор Андреевич, Петьку, племянника своего, с двумя мужиками в город отправил, чтоб прикупил к зиме зерна немного. А то урожай не очень в этом году был. Только вот закончили зерно собирать, считали-пересчитывали — не хватит до весны, голодать придется, если не прикупить.
Он замолчал, глубоко вздохнул, словно набираясь сил для продолжения.
— Вот и послал парней за зерном. Денег дал, что были, наказал торговаться покрепче, чтоб подешевле взяли. Петька мой — парень толковый, двадцать лет ему, женатый уже, дети малые. Хозяйственный, расторопный. С ним Степана Громова отправил да Василия Кротова — тоже мужики надежные, семейные.
— А когда назад возвращались? — спросил я, чувствуя, что дальше будет что-то нехорошее.
— Вот тут-то и… — Иван Филиппович снова замялся, потер глаза. — Еле вернулся один Петька. И без Яры — лошадки моей, да и сам еле живой, поломанный весь, так что места живого на нём нет. Второй день в жару лежит да бредит, то кричит что-то, то плачет. Жена его, Марьюшка, от него не отходит, водой поит, раны обмывает.