— Иван Дмитриевич найдет, — ответил я, глядя на трубы, из которых валил предательски рыжий дым. — Даже если ему придется раздеть всю Бухару до нитки. Работаем, Коля. Красный проект только начался.
Москва встретила нас не колокольным звоном, а бумажной метелью. Если в Подольске войну ковали из свинца и меди, а на заводе под Тулой варили из кислот, то здесь, в старинном особняке на Волхонке, который мы реквизировали под «Штаб Связи», война превращалась в чернила, сургуч и бесконечные столбцы цифр.
Я стоял в центре большой бальной залы. Паркет, помнивший легкие шаги дам в кринолинах и звон шпор кавалергардов, теперь был заставлен грубыми конторскими столами. Вместо музыки здесь стоял сухой, дробный перестук нескольких телеграфных ключей и шелест бумаги.
— Егор Андреевич, штатное расписание по Четвертому корпусу готово, — ко мне подошел Николай Федоров. Он выглядел измотанным, но в глазах горел тот самый огонек административного азарта, который я так ценил. — Мы отобрали семь офицеров из последнего выпуска школы. Трое пойдут на узловые станции, четверо — в мобильные группы при штабе.
— Мало, — я пробежал глазами список. — Нам нужно дублирование. Если одного убьют или свалится с тифом, кто сядет за ключ? Денщик?
— Больше нет, — развел руками Николай. — Людей с допуском первой категории — кот наплакал. Мы выгребаем всё, что есть.
Я вздохнул и подошел к огромной карте западных губерний, занимавшей всю стену. Красными нитями на ней были отмечены линии телеграфа. Черными булавками — станции. Это была нервная система империи, и сейчас мне предстояло стать ее мозгом.
Идея централизованного «Штаба Связи» родилась не от хорошей жизни. Пока линия была одна, я мог контролировать ее лично, мотаясь между станциями. Но теперь, когда сеть расползалась веером к Вильно, Киеву и Риге, ручное управление стало невозможным. Армии нужен был единый центр. Диспетчерская. Место, где сходятся все нити.
— Ладно, Коля. Давай сюда папку с проектом приказа. Будем обдумывать структуру.
Я сел за стол и окунул перо в чернильницу.
То, что я создавал, было чудовищно для военной бюрократии 1811 года. Я ломал вековые устои субординации. В моей схеме поручик-связист, сидевший на «ключе», обладал властью большей, чем иной генерал, потому что через его пальцы проходила воля Главнокомандующего.
«Начальник смены Штаба Связи, — писал я, — подчиняется лично начальнику Штаба и Главнокомандующему. Никакие иные чины, вплоть до командующих армиями, не имеют права вмешиваться в работу операционного зала, требовать передачи сообщений в обход очереди или изменять шифры».