Желание убить Фландра не пришло вспышкой. Оно поднялось со дна, тяжёлое, вязкое, как расплавленная смола. Как можно было причинить такую боль тому, кто настолько беззащитен рядом с тобой?
Желание одной рукой коснуться его, а второй с хрустом ломать шею Фландру завязались в один узел, который я не знал, как развязать.
Я заметил, как затихло помещение.
Служанки с замершими подносами. Покупатели, притворившиеся равнодушными, застывшие у манекенов.
И этот взгляд молодого приказчика у стеллажа с аксессуарами. Он задержался на её ключице на долю секунды дольше, чем позволяли светские приличия, забыв, что только что заказывал ткань на платье хозяйке.
Моя рука сжалась на набалдашнике трости. Серебряная чешуя врезалась в ладонь сквозь перчатку, оставляя глубокий, болезненный след.
Я просто перевёл взгляд, позволив зрачкам сузиться, впустить в радужку вертикальную щель. Парень поперхнулся воздухом, резко отвернулся к витрине, пальцы судорожно теребили край прилавка. Он всё правильно понял.
Каждый, кто бросает взгляд на нее, должен понимать цену.
Львина сделала шаг вперёд.
Я поднял глаза. В её взгляде не было прежней холодной стены. Страх ещё жил в глубине, притаившись, но поверх него пробивалось что-то иное. Нервное. Живое. И от этого жара в груди стало тесно, будто рёбра сжались, не давая воздуху выйти.
— Платье тебе идёт, — выдохнул я. Голос сорвался, стал хриплым, неузнаваемым. Проклятье.
Щёки её дрогнули, заливаясь тихим, предательским румянцем.
Дракон внутри довольно урчал, вибрируя в костях, требуя действия. Я заставил себя сделать шаг к помосту, протянул руку. Её пальцы легли в мою ладонь. Маленькие. Горячие.
Пульс бился у самого запястья, частый, неровный, как стук барабана перед атакой. Я сомкнул их чуть крепче, чем требовал светский этикет. И сразу понял: отпускать нельзя. Это уже было за гранью дисциплины. За гранью того, что я позволил себе.
Я заставил разжать пальцы. Резко. Как выдёргиваю клинок из собственного раненого тела. Именно так теряют хватку. Именно так гибнут командиры, забывающие, что на войне каждое прикосновение — это риск. Я не имел права на слабость. Ни сейчас. Ни завтра. Никогда.
Но внутри что-то умоляло меня об этой слабости.
— Маску оставишь в карете, — сказал я, не отступая ни на шаг, чувствуя, как запах жасмина и дорогой пудры смешивается с озоном от магических ламп, ударяя в ноздри.
Она подняла на меня взгляд.
— А если меня узнают? — прошептала она.
Я усмехнулся. Звук вышел коротким, без веселья.
Пусть. Пусть хоть один аристократ попробует бросить на неё взгляд, полный оценки. Я собирался стоять рядом. И каждый, кто посмеет подойти ближе, чем дозволено, узнает цену моей ярости.