— А ты сам видел свет Бога? — максимально ровно спросил настоятель.
— Я видел людей, которые его видели.
Настоятель кивнул.
Спокойно.
Равнодушно.
Почти что отрешенно. А потом добавил:
— А я вот видел, знаешь ли, другое. Каждый год из года в год наблюдаю за тем, как падают люди. Не из-за света или его отсутствия, а из-за гордыни пастырей, которые словно дети малые бегают за мечтой, но позабыли о делах и долге. Знаешь, почему я остаюсь тут? Потому что, заглядывая в глаза людей, и вижу жажду надежды. Хотя бы лучика. Вокруг все рушится. Все тлеет. Все умирают. А в них еще теплится вера. Ее искры. И надежда, что случится чудо и все переменится к лучшему.
Монах нахмурился и даже как-то помрачнел.
— Ты оправдываешь его.
— Я не оправдываю, — возразил настоятель. — Я не вижу в нем ни святого, ни бесноватого. Лишь правителя, который идет и делает. Молча. Как велит ему чувство долга… чувство совести.
— Бог не действует через страх, — упрямо повторил монах.
— И ужас объял всех, и славили Бога и, быв исполнены страха, говорили: чудные дела видели мы ныне. — возразил настоятель. — Лука. Глава пятая, стих двадцать шестой.
Он сделал паузу, внимательно глядя в глаза старого знакомого, который явно несколько растерялся. А потом добавил:
— По делам их узнаете их. А разве его дела не благи? Дурное дерево не несет добрых плодов. Не так ли?
— Опасные рассуждения, — покачал головой монах.
— Не опаснее рассуждений, — возразил настоятель, — в которых любая попытка навести порядок и помочь люди в жизни трактуется через прелести.
Монах отвернулся, впившись взглядом в трещины на фресках. Помолчал. А потом добавил:
— Ты защищаешь его, потому что тебе стало легче жить.
— Мне? — усмехнулся настоятель. — Для меня не изменилось ничего. Я все так же служу и наставляю людей, разрешая их мелкие тревоги, и укрепляю дух. Нет. Легче стало не мне, но людям. Они стали лучше жить. Чуть-чуть. Но лучше. А он — первый император за многие годы, который вспомнил о своих прямых обязанностях.
Монах молчал.
Долго.
Наверное, слишком долго, пока не сказал, словно выдавив из себя:
— На Афоне считают, что все это закончится плохо.
— У нас здесь все всегда заканчивается плохо, — вздохнул настоятель.
— И ты готов довериться ему?
— Нет. Но я и не готов осуждать его без доказательств. Здесь, в городе, знаешь ли, не только про него болтают.
Они замолчали.
Оба.
Но после минутной игры в гляделки монах первым перекрестился и сказал:
— Я буду молиться, чтобы это не оказалось прелестью.
— А я, — ответил настоятель, — чтобы слова не стали грехом.
Монах кивнул и пошел к выходу.