Настоятель степенно делал обход и лишь покачивал головой. То тут, то там виднелись трещины во фресках, а местами даже пробелы, что отзывалось в его сердце болью. Ему было физически тяжело смотреть на то, как храм медленно рассыпался. А ведь его ремонтировать. Не очень давно. Лет семьдесят назад. Сам-то он не видел, но дед рассказывал…
И тут он заметил своего старого знакомого. Когда-то они были друзьями и вместе решили служить Богу, но пути их разошлись. Один ушел в монастырь, а второй остался в общине…
— Давненько я тебя не видел, — улыбнувшись, произнес настоятель. — Ты надолго в город?
— А? — обернулся монах и, увидев его, улыбнулся. — Доброго здравия. Нет. Я завтра уже обратно. По делам с кораблем прибыл. Да. А ты, я погляжу, все еще здесь.
— А куда мне деваться? — настоятель пожал плечами. — Люди те же. Беды те же. Только стены стареют.
Монах посмотрел на трещины.
— Когда стены трещат, люди начинают прислушиваться к эху. Даже если это всего лишь их собственный страх.
— Поэтично. Раньше это называли проще — слухами. — улыбнулся настоятель.
— У вас здесь говорят, что страх стал обычным делом.
— У нас здесь всегда говорят, — чуть помедлив, ответил настоятель.Просто раньше шептались, а теперь спорят.
— Спорят о человеке, — сухо сказал монах. — Это нехороший знак.
— О людях всегда спорят. — пожал плечами настоятель. — Вы просто слишком далеки от народа и не слышите их слов… их жизни.
Монах чуть нервно дернул щекой.
— Ты слышал, что о нем рассказывают?
— Слышал, — спокойно ответил настоятель. — Мне же исповедуются. А женщины живут этими шепотками.
— Про падучую. Про глаза. Про молчание, от которого люди отводят взгляд. Про это ты слышал?
— Да, конечно.
— И не видишь в этом опасности?
Настоятель поглядел на своего старого знакомца как-то устало… даже в чем-то печально.
— Я вижу опасность в том, что люди слишком придают значение словам. Пустым словам.
— Это не слова, — возразил монах. — Это признаки. Когда человек внушает страх не делом, а одним лишь присутствием — это не от Бога.
— От Бога или нет, — возразил настоятель, — решается не тем, что чувствуют при виде человека, а тем, что остается после него.
— Остается страх, — жестко сказал монах. — Разве ты этого не видишь?
— Остается порядок, — также жестко ответил настоятель. — И хлеб. И работа. И тишина по ночам в тех местах, где раньше резали друг друга.
Монах усмехнулся.
— Ты говоришь, как мирянин.
— Возможно, я просто стараюсь не врать самому себе.
— Прелесть порой ослепляет, — осторожно заметил монах. — А свет, который не от Бога, всегда холоден. Он ослепляет, но не греет.