Аэдрис открыл глаза.
Над ним был знакомый шёлковый полог. За окном — его океан, его, тёплый и тихий. Жасмин в курильнице догорал. До рассвета оставалось, судя по всему, около часа.
Он долго лежал, глядя в потолок и пытаясь понять, что только что произошло. Драконы не видели снов. Это знали все — драконы спали слишком глубоко и слишком плотно, их разум во сне отключался полностью, как камень. Он не видел снов четыреста двенадцать лет. Ни одного.
И вот.
Он поднялся — медленно, суставы хрустнули, болезнь напомнила о себе тупым ударом под рёбра, — и подошёл к окну. Океан был всё тот же. Чёрный. Тихий. Уставший.
Где-то там, на западе, шёл шторм. Он чувствовал это так же, как чувствовал собственную смерть — кожей, чешуёй, тем, что было глубже чешуи. Шторм шёл с запада, со стороны, где не было обитаемых земель. Шёл медленно, но уверенно.
Аэдрис впервые за много месяцев улыбнулся.
— Не торопись умирать, старик, — сказал он сам себе, тихо, по-драконьи, на языке, которого никто из ныне живущих во дворце не знал. — Кажется, океан что-то тебе несёт.
Последнее, что Вера Колосова помнила перед концом своей нормальной жизни, — это лицо мужика, который травил её клиентскую кошку.
Не специально, конечно. Мужик травил её хорошо. Кормил с любовью, два раза в день, говяжьим фаршем с собственного огорода, посыпанным луком для запаха. Лук кошкам нельзя — у них развивается гемолитическая анемия. Мужик этого не знал. Кошка умирала медленно и красиво, прямо у него на руках, а он плакал на приёме и спрашивал, что он сделал не так.
Вера сказала ему. Аккуратно, но сказала. Мужик в ответ обозвал её бессердечной сукой и хлопнул дверью так, что задрожали витрины с препаратами.
Это было в пятницу. В субботу она поехала на пароме в Находку, потому что подруга позвала на день рождения, а Вере нужно было хоть куда-нибудь уехать из города, где её называли бессердечной сукой за то, что она говорила правду. В воскресенье паром попал в шторм. В понедельник её должны были искать.
В понедельник, скорее всего, её уже искали. Просто не в той лагуне.
Лагуна была тёплая.
Это было первое, что Вера осознала, когда вынырнула. Вода — тёплая, почти горячая, как чай, который остыл ровно настолько, чтобы можно было пить. Над головой — небо невозможного голубого цвета, такого, какого над Японским морем не бывает в принципе, даже в августе, даже после самого ясного шторма. И запах. Запах был неправильный. Соль, конечно, была. Но к соли примешивалось что-то цветочное, тёплое, незнакомое — как если бы кто-то разлил парфюм над океаном.