Боль под рёбрами прошла волной — острая, короткая, знакомая. Он подождал, пока она схлынет, и пошёл к ложу.
Спальня пахла солью и тлеющим жасмином. На столике у изголовья стоял кубок с настоем — что-то новое, что приготовили придворные маги на этой неделе. Что-то старое, переименованное. Он не стал пить. За четыреста лет он научился различать настойки, которые лечат, от настоек, которые лгут. Эта лгала.
Он лёг. Полог над кроватью — лёгкий шёлк, расшитый серебряными нитями в виде течений — едва шевелился от ночного ветра. Аэдрис закрыл глаза.
И тогда увидел её.
Сначала — воду. Не свой океан, нет: другую воду, серую и холодную, с короткой злой волной. Над водой висело небо цвета свинца, и ветер пах не солью, а чем-то горьким — углём, копотью, далёкими кострами. Незнакомый берег. Чужой берег.
И женщина.
Она стояла по колено в этой чужой воде, в одежде, какой он никогда не видел: плотная синяя ткань на ногах, обтянутые тканью же руки и грудь, на ногах — странная обувь со шнуровкой. Волосы тёмные, по плечи, мокрые. Лицо — не из тех лиц, что воспевают поэты. Не красавица. Но что-то в нём было такое, что он смотрел и не мог отвести взгляд, словно она была не картинкой, а вопросом, на который он забыл ответ.
Она его не видела. Она смотрела куда-то мимо — туда, где над серой водой собиралась чёрная грозовая стена. И — он понял это с холодком, пробежавшим по позвоночнику, — она знала, что эта стена идёт за ней. Она просто стояла. Не звала на помощь. Не молилась. Кажется, ругалась — он не разбирал слов, но видел движение её губ и узнавал интонацию. Так ругаются те, кто давно привык к чужой глупости больше, чем к собственному страху.
Потом она обернулась.
И посмотрела прямо на него.
Глаза у неё были серые, как эта чужая вода, и в них Аэдрис впервые за четыреста двенадцать лет увидел то, чего не видел никогда. Он не сразу понял, что именно. А когда понял, ему стало смешно — впервые за долгое время по-настоящему смешно, не из вежливости и не из горечи.
В её глазах не было страха перед ним.
Не было того ровного, привычного, отполированного веками страха, с которым на него смотрел весь его двор, все Семь Течений, вся его страна. Не было даже почтительной осторожности. Она смотрела на него так, как смотрят на… он не находил сравнения. Как на странную рыбу, всплывшую к поверхности. Как на любопытный, но непонятный случай.
«Так, — сказала она беззвучно, одними губами. — А ты ещё что такое?»
Волна за её спиной поднялась чёрной горой. Аэдрис хотел крикнуть — впервые за долгие годы хотел крикнуть кому-то «беги», — но во сне у него не было голоса. Волна обрушилась. Вода поглотила её, и берег, и серое небо, и сам сон.