И ведь случиться-то нечему было. До Купалы в воду никто в здравом уме не полезет. С мостков кто в воду свалился? Так у мостков неглубоко, и водяной там не озорует – конечно, если почтить его как полагается.
– Ведьму, ведьму зовите! – закричал кто-то.
Забыв о ведрах, я помчалась к реке.
К берегу шла лодка, двое крепких парней отчаянно работали веслами – так, словно от скорости зависела чья-то жизнь. Еще двое застыли истуканами на берегу. Стайка девушек сбилась вокруг одной, закрывшей лицо руками и голосившей во все горло.
Неужто кто-то с лодки в воду упал?
Река взбугрилась, выпуская хозяина. Я мысленно поморщилась. Водяной мог явиться холеной выдрой или жирной уткой, в погоне за которой охотник сам рванет в омут, а то и вовсе красивым парнем, чтобы заманить к себе девку или бабу, или справным мужиком, балагуром и весельчаком, способным заболтать до полной потери бдительности. Но сейчас он, будто специально, выбрал свой самый отталкивающий облик. Синее опухшее лицо утопленника, раздутое тело, торчащий живот, мужское достоинство чуть ли не до колен.
– Мой он, – сказал хозяин. Голос его звучал странно. Про человека я сказала бы: хрипло, как с простуды, но хозяева – духи от духа этого мира. – Удаль хотел показать, на спор решил реку переплыть.
– Козьма? – поняла я. – Дурак городской!
Когда-то родители отдали парня рядчику, собиравшему детей для работы в городе. Козьма попал в лавку. Вернулся с месяц назад, сказал – невесту выбирать. Девки, конечно, как мухи на мед послетелись. И то поглядеть: сапоги гармошкой, рубаха фабричная, жилет атласный, а кушак под ним и вовсе шелковый. Да нашлась одна, которая стала нос воротить. Как водится, к ней-то он и прикипел.
Дуня-то и выла сейчас в голос, закрыв лицо ладонями. Подружки, похоже, сказали, что я здесь, потому что она вскинулась и, растолкав их, рухнула передо мной на колени.
– Если нужно, отдай меня вместо него! Это я во всем виновата!
Водяной ухмыльнулся и закивал. Водяницу, значит, яга проводила…
Я еле удержалась, чтобы не показать ему кукиш: старые привычки быстро не забываются. Однако такими жестами, по-хорошему, вообще разбрасываться нельзя, а уж совать кукиш в лицо Хозяину – тем более. Все равно что мужскими причиндалами перед ним потрясти.
– Ты-то чем виновата? – вздохнула я.
– Он спросил: «А если реку переплыву – пойдешь за меня?», а я, дура, возьми да и скажи, мол, переплыви сперва.
Я вздохнула.
– Его никто за язык не тянул и в реку не толкал. Где его одежда?
– Вон лежит, – оглянулась Дуня.
Я подошла к брошенным на берегу вещам – люди расступились, давая дорогу.