Я не справлюсь!
Сама, быть может, могла бы рискнуть, но с ребенком… Что я буду делать, когда придет время родиться моему малышу?
Я всматривалась в эти скупые строки, пытаясь представить его лицо, его голос, интонацию, с которой он мог бы произнести эти слова. И мне становилось невыносимо больно. От представленного мною Давида веяло холодом и равнодушием. Сердце болело, живот становился каменным и самое страшное, он уже начал слегка намечаться. От моего совершенно плоского, даже слегка впалого живота не осталось и следа. Пояса юбок не сходились на талии, и я ругала себя за то, что когда-то перешив свой гардероб, я осталась верна тугим поясам и приталенным силуэтам. Переодеться во что-то более мешковатое, означало привлечь к себе лишне внимание. Ведь я никогда не носила подобной одежды, но это все равно было лучше, чем явная демонстрация своей изменившейся фигуры.
— Надя, ну когда ты сошьешь что-нибудь для меня? Ты же обещала, — нудила Люба, который вечер подряд. Она не отходила от меня ни на шаг, не позволяя вздохнуть спокойно. — Научи меня строчить на машинке. Ну почему ты такая вредная? Я тоже хочу чего-нибудь новенького.
— Научу как-нибудь. Сейчас некогда, Люб, — старалась отделаться от нее я.
Отвернувшись от сестры, пыталась примерить смётанное платье более свободного кроя, нежели я привыкла носить.
Дверь мастерской распахнулась, в нее заглянула Вера.
— Тебя мама зовет, — произнесла она коротко.
— Куда? — обернулась, спешно оправляя легкий шифон.
— На задний двор. Кур ощипать нужно. Я что сама должна с ними возиться? — поморщилась. — Или ты у нас больше грязной работой не занимаешься? — скривилась.
— Сейчас приду. Люба, не трогай здесь ничего, — строго посмотрела на младшую сестру.
Вера скрылась за дверью. Последовала за ней, сменив недошитое платье на домашний ситец, куда больше походящий на халат, нежели на платье, от того что его фасон позволял слегка расширить пояс за счет кроя.
Специфический запах птичьего двора ударил в нос, заставив сглотнуть подкативший к горлу ком.
На невысокой лавке стояло три металлических таза, в которых горой возвышались тушки зарубленных куриц. Один таз парил густым, тяжелым паром, два еще не были залиты кипятком.
— Девочки, шевелитесь! — послышался голос мамы из невысокой постройки прилепленной к сараю, в которой мама обычно занималась грязной работой. — Мне еще потрошить их, а время уже за три часа перевалило. Быстрее!
Поборов приступ тошноты, попыталась коснуться мертвой птицы, но тут же отдернула руку.
Мне приходилось и раньше ощипывать домашнюю птицу, но сейчас отвращение брало надо мной верх.