— Алекс! Пожалуйста! Сделай что-нибудь! — выдохнула она, чувствуя, как от ужаса внутри все холодеет.
Когда до миссис Барнс осталось метров тридцать, лай псов превратился в злобное рычание, и они стремительно понеслись к баронессе. Но тут произошло чудо: первый из кобелей, черный, самый крупный, вдруг перекувыркнулся через голову и растянулся на траве, в агонии дрыгая лапами. Элиз увидела, как что-то похожее на крошечную молнию сверкнуло в ночном воздухе, и вторая собака покатилась по траве. Две оставшихся не добежали до Элизабет метров десять. Оба пса упали замертво. У каждого из них торчало из глазницы оперение серебряной стрелы. Стрелы пробили собачьи черепа насквозь.
— Алекс! — Элизабет часто дышала и озиралась по сторонам. Слезы градом текли по ее щекам — слезы радости. Она не сразу поняла, что лужайка освещена золотистым светом, и источник его находился позади Элиз. Миссис Барнс резко повернулась и увидела богиню, сжимавшую в левой руке большой, изящно изогнутый лук. Волосы ее блестели серебром, а глаза так прекрасны и пронзительны, что слова благодарности застряли в горле баронессы.
Элиз почти никогда не молилась богам, если не считать раннего детства, и даже не знала кто из богов как выглядит. Поэтому она лишь смогла произнести два слова:
— Великая… Небесная… — потом с придыханием добавила: — Спасибо тебе! Спасибо!
— Благодари графа Елецкого — демона своего, — сказала Артемида, подходя к ней. Добрых чувств к этой женщине богиня не испытывала, памятуя, что именно из-за нее пришлось пролить немало слез, тогда, после ссоры с Астерием. — И убирайся отсюда! Быстро! Сейчас подъедет полиция!
— Спасибо тебе! Спасибо! — снова повторила Элизабет, кланяясь так низко, как смогла, очень сожалея, что не знает имени этой богини и не может ее поблагодарить как следует.
— Больше я тебе не помогу! Убирайся! — повторила Небесная Охотница, сожалея, что ей приходится напрямую влиять на ход естественных событий, да еще при этом помогать этой распутнице.
Подхватив с земли мешок, миссис Барнс бросила прощальный взгляд на богиню, на особняк Уоллеса, в крайних окна которого мерцало пламя пожара, и побежала к выходу из поместья. Когда она выскочила из калитки, темную улицу осветил свет фар двух полицейских эрмимобилей. И в небе появились голубые огни — опускалась какая-то вимана. Сердце, едва нашедшее покой, заколотилось с новой силой. Бросившись в противоположную сторону от эрмимобилей, Элиз пробежала шагов сто, согнувшись, громыхая содержимым мешка и держась кустов вдоль тротуара. Остановилась в темном месте под старым дубом, прижавшись к стволу, тяжело дыша и подрагивая одновременно от страха и ночного холода.