А рядом — Варя.
Варенька. Тихая, застенчивая, с огромными серо-зелёными глазами и длинными светло-русыми волосами. Она сидела, поджав под себя одну ногу — нервничала, но пряталась за улыбкой, как прячутся за книжкой в метро, когда не хочется ни с кем разговаривать.
Я узнала это сразу — она боялась не понравиться. Боялась, что мы будем оценивать, сравнивать, примерять. Я сама так сидела, когда Илья впервые привёл меня к своим родителям, и его мать смотрела на меня, как на лабораторный образец, а я улыбалась и чувствовала, что щёки сейчас лопнут.
Я подошла к ней первая. Обняла. Она вздрогнула — не ожидала. И я сказала ей на ухо, так, чтобы слышала только она: «Всё хорошо, милая. Здесь все свои…»
Варя кивнула с благодарностью, а потом улыбнулась. И тогда я поняла: мой сын сделал правильный выбор.
Максим смотрел на неё…
Так, как двадцать лет назад Илья смотрел на меня, когда я пришла в себя после наркоза.
И я поняла, что если этот человек будет улыбаться мне каждое утро, я соглашусь на что угодно.
Я узнавала этот взгляд. Взгляд мужчины, который ещё не сказал «люблю», но уже решил — эта. Навсегда. Что бы ни случилось.
Илья смотрел на меня так в реанимации, когда я лежала с трубками и пищал монитор, а он сидел рядом и не уходил трое суток. Я тогда ещё не знала, кем он работает.
Знала только одно.
Этот человек смотрит на меня так, будто моё сердце бьётся за двоих…
Мой сын. Копия Ильи снаружи — скулы, линия челюсти, тот же разворот плеч, от которого женщины на улице оглядываются и думают, что незаметно. Но внутри — мой.
Та же тихая, упрямая, несгибаемая сила. Та же неспособность пройти мимо чужой беды. Та же привычка стискивать зубы и молчать, когда больно — не жаловаться, не ныть, а молча делать то, что нужно.
В десять лет он подрался с тремя пацанами, которые отбирали телефон у первоклашки. Пришёл домой с разбитой губой и порванной курткой.
Илья спросил: «Победил?» Максим ответил: «Телефон вернул». И Илья кивнул — коротко, по-мужски — и больше ничего не сказал. Но я видела, как у него дёрнулся уголок рта.
Гордость. Та, которую не выставляют напоказ.
А потом, ночью, когда Максим уснул, Илья зашёл в его комнату, поправил одеяло и простоял над ним минуты три. Молча.
Я подсмотрела из коридора. И этот момент — спящий мальчик с пластырем на губе и мужчина, который стоит над ним и не может уйти — этот момент я буду помнить до последнего вдоха.
В пятнадцать — притащил с улицы щенка. Мокрого, дрожащего, с перебитой лапой. Ноябрь, дождь, одиннадцать вечера. Максим стоит на пороге — сам мокрый насквозь, а щенок завёрнут в его куртку, в тепле, и только нос торчит. Чёрный нос и два перепуганных глаза.