Наркоз накрыл меня раньше, чем я успела додумать эту мысль.
Возвращение было медленным, тягучим. Сначала появилась боль — тупая, разлитая по всему телу. Потом звуки: писк аппаратуры, чьи-то шаги, приглушенные голоса за дверью. Я застонала, попробовала открыть глаза. Свет резанул, заставив зажмуриться.
— Не двигайтесь, — медсестра материализовалась рядом, ловкими движениями поправляя капельницу. — У вас перелом лучевой кости и трещина в малоберцовой, множественные ушибы. Швы свежие. Покой вам сейчас жизненно необходим.
— Ребенок, — я не узнала собственный голос — хриплый, чужой. — Где мой ребенок?
Медсестра улыбнулась, и эта улыбка стоила всех слов на свете.
— С ней все замечательно. Девочка. Три килограмма двести граммов. Апгар восемь-девять. Дышит самостоятельно, сердцебиение как у космонавта.
Слезы хлынули сами — горячие, соленые, счастливые. Я даже не пыталась их сдержать. Моя малышка жива. Моя дочь. Три двести — отличный вес!
— Могу я ее увидеть?
— Как только вам станет лучше. Она сейчас в детской реанимации для наблюдения, стандартная процедура после такого. Но, поверьте, с ней действительно все хорошо. Крепкая девочка, боец.
Дверь палаты открылась, впуская Вадима. Он выглядел ужасно: голова в бинтах, рука подвешена на перевязи, но держался прямо. Прошел к стулу у кровати, опустился осторожно, будто боялся потревожить мой покой.
— Привет, — сказал тихо.
— Привет. Ты как?
— Пара царапин, сотрясение легкое. Мне повезло больше. Там пьяный вусмерть водила был, полиция разбирается…
Он смотрел на меня так странно, с облегчением пополам с чем-то еще… Виной? Нежностью? Я не могла разобрать.
— Хорошо, — выдохнула я. — Возможно, мне не стоило так истерить и дождались бы скорой…
— Мы все живы. Это единственное, что имеет значение, Ясь. Там подняли камеры, я тронулся по правилам, он вломился в нас на полном ходу. Это могла быть не наша машина, а та же скорая. Так что…
Он взял мою здоровую руку, переплел пальцы. Я закрыла глаза, позволяя себе на секунду просто быть слабой. Мы все живы, несмотря ни на что.
— Как назовешь? — спросил Вадим после долгой паузы.
Мы, подумала я. Он сказал «назовешь», не «назовем». Даже сейчас он помнил о выстроенных мной границах.
— Варвара. Варя. В честь моей бабушки…
Бабушка умерла, когда мне было двенадцать, но я помнила ее руки — сильные, натруженные, способные и утешить, и защитить. Помнила, как она говорила: «Женщина должна быть как вода — мягкой, но способной точить камень».
Вадим кивнул, и впервые за весь этот кошмарный день на его лице появилась настоящая улыбка.