Его лицо остается таким же каменным, но взгляд становится на миг тяжелее.
— Ребенок фантазирует и так себя проявляет, — говорит он.
— Иван Сергеевич, ребенок не просто фантазирует. Ей не хватает тепла. Она боится не оправдать ожидания и замыкается. Вам нужно больше разговаривать с ней.
— У нас все в порядке. Я ей все даю.
— Это не о том, чтобы дать, — поясняю. — Это о том, чтобы быть рядом. Ей нужно чувствовать, что ее понимают.
Он смотрит на меня с легким раздражением, будто я лезу не в свое дело.
— Это все? — машет рисунком, и заглядывает в глаза.
— Нет, не все. Для Виолетты важно видеть, что ее отец принимает участие в ее жизни. И девочкам очень полезно, чтобы в их жизни был какой-то женский пример. Бабушка,тетя….
— Вы намекаете на то, что им нужна мать?
Его вопрос звучит резко, но в нем нет ни агрессии, ни насмешки. Скорее, это защита.
— Я не намекаю, — отвечаю я, стараясь говорить спокойно. — Просто замечаю, что девочкам не всегда хватает вашего внимания. Особенно Виолетте.
Он вздыхает, будто эти слова тянут из него воздух.
— Мама у них была, — говорит он медленно, — но ее больше нет.
Его голос чуть дрогнул, но он тут же выпрямляется, словно старается подавить любую эмоцию.
— А кого-то искать специально… Я не могу. У меня работа. Это не то, что можно вписать в график между сменами.
Я уже хочу возразить, но он продолжает:
— Да и сложно найти женщину, которая примет трех таких разных девочек.
Его слова звучат как вызов, но не мне, а самой жизни.
— Иван Андреевич, — говорю я, внимательно глядя на него, — на последнем педсовете психологи и соцработник разбирали ваш случай. У каждой из ваших дочерей есть в школе проблемы.
— Нет у нас проблем. Есть просто сотрудники, которым платят за то, чтобы они придумывали правила, а потом искали проблемы у других по этим правилам.
— Подождите, — поправляю очки, — вы сотрудник МЧС, правильно?
— Да.
— Хотите сказать, что у вас нет правил?
— Есть рекомендации, но в каждом отдельном случае я могу полностью отказаться от правил, если это поможет кому-то спасти жизнь.
— Самые главные жизни в вашей жизни, простите за тавтологию — ваши дети, — говорю, глядя прямо в его холодные глаза. — И иногда работу стоит отодвинуть на второе место.
Иван Андреевич напрягает челюсть, его взгляд становится еще жестче, но голос остается спокойным, почти колючим:
— Марья Андреевна, моя работа — это чьи-то дети, чьи-то матери, чьи-то семьи. Если я ее отодвину, кто-то может не вернуться домой.
Он делает шаг ближе, и в его голосе появляются едва заметные нотки боли:
— А мои дочери, даже если я не рядом, знают, что их отец делает то, что никто другой за него не сделает. И я стараюсь быть для них примером, чтобы они росли сильными.