Внутри всё выглядело иначе, чем на допросе. Тот же зал, те же грубые стены, те же два факела. Но порядок сломался. Бычья Шея стоял у дальней стены, привалившись плечом, руки скрещены на груди. Пепельник сидел на краю стола, свесив ногу, крутил в пальцах что-то мелкое, то ли монету, то ли пуговицу. Трещины не было. Тень сидел в том же углу, на том же табурете, будто не двигался с прошлого раза. Грохот за столом, локти на столешнице, подбородок на сцепленных кулаках.
Когда вошли, разговоры оборвались. Пепельник поднял голову, красные глаза скользнули по мне, по Молчуну. Бычья Шея повернулся, хрустнув шеей. Грохот смотрел из-под бровей, водянисто-серый глаз неподвижен.
— Говори, — сказал Грохот. Голос сухой, без интонации. Потом пауза в полсекунды: — Быстро.
Я шагнул вперёд, на середину зала, чтобы видеть всех.
Собрался. Секунда, две.
— Ну? — Грохот стукнул кулаком по столу негромко, но гулко.
— Каменный меня принял, — начал я. — Подпускает, ест при мне, охраняет территорию. Это хорошо, но этого мало. Он признаёт меня одного. Любой другой человек для него враг. Любой звук кнута, любой крик Псаря в соседней клетке откатывает его назад. Он нервничает, срывается, и нужно начинать сначала.
Бычья Шея шевельнулся у стены, но промолчал.
— Грозовой был другой, — продолжил я. — С ним получилось договориться, потому что он по натуре думает наперёд. Каменный устроен иначе. Он проще и прямее. Для него есть свои и чужие, безопасно и опасно. Середины нет. И пока он заперт в клетке, окружён чужими запахами, чужими звуками, для него всё это место, весь загон, одна большая ловушка. Он не расслабится и не начнёт доверять.
Пепельник перестал крутить монету.
— Мне нужно его выводить, — сказал я. — Наружу, из клетки, каждый день, чтобы он видел что бывает по-другому. Бывает воздух, пространство, земля под лапами, и никто не бьёт. Если он свяжет выход из клетки с послушанием, с сотрудничеством, тогда можно формировать привычку. Тогда, может быть, получится вводить других людей. Но начинать нужно с прогулок. И на первых порах в загонах не должно быть никого. Ни Псарей, ни Крючьев.
Бычья Шея поперхнулся. Лицо побагровело, он откашлялся в кулак и уставился на меня круглыми глазами.
— Загоны освободить? — переспросил он хрипло. — Целые загоны? Для одного дрейка? Остановить работу⁉
Пепельник побледнел. Серая кожа стала совсем пепельной. Он медленно положил монету на стол.
— На цепи поведёшь? — спросил Пепельник тихо. — Или как?
Я знал этот вопрос. В центре, когда выводили крупных собак после реабилитации, первая прогулка всегда на длинном поводке — не коротком, чтобы зверь не чувствовал рывков, не без поводка, потому что доверие ещё не выстроено. Длинный поводок, десять, пятнадцать метров, чтобы иллюзия свободы была почти настоящей, но контроль оставался.