Но если ждать, если тянуть ещё день, два, три, каменный будет слушать кнуты и визги, и всё, что мы построили, сгниёт в этой клетке. Вместе с ним.
— Сейчас выведём его, — сказал я Молчуну. — Наружу. Ты и я.
Глаза Молчуна расширились. В них плеснуло то, что я узнал мгновенно: страх. Этот человек десять лет работал без кнута и знал, чем рискует каждый день. Он знал, что дикий дрейк на открытом пространстве, без цепи и намордника на полную, это лотерея. И проигрыш в ней стоит жизни.
Но под страхом бился азарт от которого зрачки стали чёрными на пол-лица.
Молчун сглотнул и кивнул.
Молчун вдруг поднял палец резко, будто вспомнил что-то важное. Показал наверх, на каменные ступени, ведущие к Среднему ярусу. Потом провёл ладонью горизонтально перед горлом. Нельзя. Ткнул пальцем в сторону Псарей, которые всё ещё возились с багряным в десяти метрах от нас. Обвёл рукой загоны. Сжал кулак и ударил им по открытой ладони.
Без разрешения нельзя. Опасно. Если что-то пойдёт не так, дрейка будут укрощать их методами.
Я замер.
Парень прав. Если каменный вырвется, если кинется на кого-то, если просто испугается и начнёт крушить всё вокруг, Псари не будут ждать. Они сделают то, что умеют. Крюки, цепи, кнуты. И всё, что мы строили, сгорит за минуту. А без разрешения Рук любой шаг с дрейком за пределы клетки ляжет на мою голову. И на Молчуна.
Внутри поднялась злость, тупая и бессильная. Только что был готов действовать, видел план, чувствовал, как всё складывается. И вот.
Выдохнул через зубы.
— Ты прав.
Молчун кивнул. Потом качнул головой в сторону, показал рукой: отойдём.
Мы отошли от клетки на десяток шагов, к стене загона, где было чуть тише. Каменный проводил нас взглядом, клацнул зубами недовольно, но не зарычал.
Молчун повернулся ко мне, прижал журнал к боку локтем. Свободной рукой показал на каменного. Потом на меня. Потом изобразил что-то вроде рукопожатия, но иначе, обхватил запястье одной руки другой и покачал. Связь. Контакт. Потом поднял обе ладони вверх, развёл пальцы. Вопрос. «Как?»
Как я это сделал. Почему дрейк ведёт себя со мной так, будто мы знакомы полжизни.
Он показал на свои глаза, потом на меня. «Я вижу, что ты его понимаешь. Как?»
Я потёр обожжённую кисть. Кожа саднила, но терпимо. Думал, что сказать. Систему раскрывать нельзя. Вообще ничего конкретного раскрывать нельзя. Ни про другой мир, ни про двадцать лет работы с хищниками, ни про интерфейс, который висит перед глазами и подсказывает цифры и дает навыки.
— Не знаю точно, — сказал я. — Когда мы заснули у решётки, что-то изменилось. Я проснулся и стал слышать. Звуки, жесты. Будто угадываю, что он имеет в виду. Не всегда точно, но… чувствую направление.