И этот голод пугал меня.
Если я не уберу нож сейчас, я не смогу остановиться. Я не убью её. Я сделаю хуже. Себе.
«Ты теряешь контроль. Ты становишься зверем».
Да. Я становился зверем. И зверь хотел свою добычу.
— Что ж, птенчик, — мой голос прозвучал так хрипло, словно моим голосом говорило порождение тьмы.
Я заставил себя отвести лезвие. Это стоило мне невероятных усилий. Каждая мышца ныла, требуя продолжения, требуя власти. Иначе она ускользнет. Исчезнет.
Но я отступил. На дюйм.
Не потому что я добрый.
А потому что мёртвая женщина не сможет смотреть на меня. Мёртвая женщина не сможет чувствовать мои руки.
Я коснулся её щеки. Кожа была горячей. Слишком горячей. Слёзы текли по её щекам, но она их уже не замечала. «А я бы осушил их… О, как бы я их осушил… Ты бы быстро забыла, что значит плакать…» — пронеслась в голове мысль.
Моя перчатка скользнула вниз, к шее, туда, где билась жилка. Я почувствовал, как она дрожит под моим пальцем. Эта дрожь прошла через мою руку прямо в пах.
«Ждёт. Ждёт удара…» — пронеслась мысль, а я наслаждался прикосновением.
«Проклятье. Проклятье. Проклятье».
Я должен был уйти. Оставить её здесь.
Но я не мог. Я уже решил. Ключ Мистериума подождёт. Эта женщина — нет.
Кинжал взмыл в воздухе. Она зажмурилась, ожидая конца.
А я, проклиная свою похоть, свою внезапную, разрушительную тягу, опустил клинок.
Пусть боги судят меня. Пусть демоны смеются.
Резко дёрнув кинжал на себя, я увидел, как она судорожно выдохнула.
Лезвие не вошло в плоть.
Хотя я ждала боли. Последней вспышки боли перед вечным забвением.
Оно скользнуло вниз, вгрызлось в грубую пеньку, стягивающую запястья, и рвануло. Волокна лопнули с сухим треском. Руки упали мне на колени — тяжелые, онемевшие, в багровых бороздах от веревок.
Свобода.
Горькая, ненужная, запоздалая.
Я смотрела на клинок с какой-то унизительной, животной ревностью, граничащей со злостью.
Почему он не вонзил его мне в грудь? Почему не подарил тишину? Не щелкнул выключателем, навсегда обесточивая боль, страх и этот липкий позор, который жег лицо жарче открытого пламени?
Но нож уже исчез.
Растворился в черном рукаве, будто его никогда не существовало.
Похититель возвышался надо мной. Серебристая маска скрывала всё, кроме хриплого, неравномерного дыхания, которое смешивалось с моим в сыром воздухе. Никаких объяснений. Ни тени сожаления. Только напряженная тишина, густая, как деготь.
— Зачем? — выдохнула я.
Голос сорвался. Получился сухой и ломкий звук.
Ответ не прозвучал. Лишь скрип кожи о кожу, когда он резко развернулся. Тяжелые шаги по взбитой колесами жиже. Тень кареты, притаившаяся в черных силуэтах старых вязов, шевельнулась. Дверца хлопнула. Экипаж, глотая ночь, растворился в чаще.