Ирина поежилась.
— Согласилась?
— Кто б сомневался. Согласилась, конечно. Прасковья ее за руку взяла и руку в воду погрузила. Прямо в миску с водой… была у нее такая, глиняная, с петухами… Вот тут мы с Клавкой и правда чуть не описались. Как там красным полыхнуло! Свечи аж до потолка огонь выметнули. И стихло все. Мы дальше и смотреть не стали, удрали. А наутро нашли того подонка, ты что думаешь? Мертвого, как камень. Ребенка он калечить начал, да сердце, видать, от возбуждения не выдержало. Обширный инфаркт.
— А ребенок жив остался?
— А то ж. До утра долежал, болел потом долго, говорят… его мать к Прасковье потом прибегала. В ноги кланялась, любые деньги предлагала.
— Еще чего-то хотела?
— Да нет, благодарила.
Ирина поежилась.
Такой вот размен.
Десять лет жизни за спасение твоего ребенка. Что скажешь? А то и скажу, цена — семечки! Хоть и двадцать лет, а не жалко.
— Жуть какая. А больше она никогда? Не наводила порчу?
— Она с моей матерью дружила, было дело. И жаловалась иногда, дело наше такое, не посплетничать-то?
Ирина закивала, подтверждая, что без сплетен жить нельзя на свете, нет…
— Вот. Она матери и рассказывала иногда, что дар у нее такой… по любовным делам она ничего не может. Ни приворотов, ни отворотов. Не дано. А вот что пропавшее найти, скрытое увидеть… это она может. И проклясть может, да. Только за такое расплачиваться потом придется, и кровью, и жизнями близких, и много еще чем. Не просто так говорят язык придерживать. Будущее она иногда только видела, часто не получалось. И то, не всегда говорила.
— Почему?
Вот уж что Ирину искренне удивляло.
— А она говорила, будущее — не определено. Это как дороги, может, по одной пойдешь, может, по другой… только на то Бог человека свободным и творил, чтобы тот сам выбирал.
— Ага, я таких каждый день вижу, «свободных».
— Это тоже их выбор. Коля выбирал — пить или не пить, я выбирала оставаться с ним или уйти… все дороги не увидишь, конец в тумане, а по ближайшему будущему судить тоже глупо. Сейчас тебе скажут, пойди направо, там деньги лежат. Пойдешь ты, найдешь, а тебя за них через месяц зарежут да со всей семьей.
Ирина кивнула еще раз. Она поняла.
— Это… тоже она говорила?
— Да. Она мне потом много чего рассказала… кстати, и перед Клавкой тетя Паша себя виноватой чувствовала.
— Почему?
— А той дара не досталось. Вообще никакого.
— Но это ж от матери не зависит?
— А Клавка считала, что зависит. Хотелось ей жутко, да бодливой корове бог рог не дал. Орала она, бесилась, такое не скроешь… тетя Паша ей рот и замкнула.
— Вот уж не похоже.