А сейчас я ее не получу. Не будет этой реакции в моменте, которую можно увидеть своими глазами. Потому что мне надо будет набирать цифры на панели домофона, звонить, объяснять в равнодушную железку, что это я, Арина, в два часа ночи стою у ограды дома Богдана.
Как же глупо. Я поправляю ворот куртки, все никак не решаясь набрать цифры на домофоне. И вздрагиваю. Потому что ко мне со стороны дома идет фигура.
В два часа ночи, в чужом городе ко мне идет какой-то человек – это пугает! Я замираю. И, когда он подходит, выдыхаю от облегчения.
Это консьерж!
– Девушка, что вам нужно?
Я молчу. Он хмуро смотрит на меня, так же зябко кутаясь в куртку.
– Я… – прокашливаюсь. – Прилетела в гости. Самолет задержали и…
Замолкаю. Консьерж приходит мне на помощь
– Да, я читал в новостях. Что была задержка рейсов.
Охренеть у нас великосветская беседа на холодном ветру в два часа ночи. По разные стороны от решетки забора.
– Вы к кому?
А он знает всех жильцов? Впрочем, терять мне уже нечего.
– В тридцать седьмую. К Богдану Тамбовскому.
Он молча смотрит на меня, словно изучая. А потом вдруг кивает и нажимает кнопку. И даже придерживает дверь, когда я торопливо прохожу внутрь.
– Спасибо!
– Пятый этаж, – передо мной еще и дверь подъезда открывают.
– Спасибо, – еще раз повторяю я. – Я вас, наверное, разбудила.
– Не спал. Смотрю по камерам – девушка стоит. Думал, может вы из наших. Ключи забыли или еще там что. А вы к Богдану Васильевичу. – И, уже тише и будто себе: – Из-за вас, похоже, он бороду и сбрил.
Звучит так, будто борода Тамбовского – это целая местная достопримечательность. А еще я теперь знаю отчество Богдана – Васильевич. Пока лифт поднимает меня, вспоминаю тот разговор в машине, когда мы говорили про его отчество. Его мягкую усмешку: «Не вздумай».
Какое тогда все было другое. Другая я. Та я просто удивлялась тому, что видит спустя десять человека, в которого когда-то в юности была влюблена. Та я была уверена, что это все в прошлом. Та я даже не знала, что ее ждет – как меня окунет с головой в прошлое, как вернется и трепет, и жгучая ревность, и потребность в этом, кажется, забытом мужчине. Та я еще и подумать не могла, что будет и беременность, и потеря ребенка, и раскрытие тайн прошлого.
И Богдан в тот разговор был другой. Хотя уже тогда что-то екало. Екало же! Только я не придавала этому значения.
И вот теперь я стою в два часа ночи перед его дверью, в пустом ярко освещенном холле. И не могу решиться нажать на копку звонка.
Ни о чем не думаю. Просто стою. Боюсь – сама не знаю, чего. И не могу решиться.