– Слушай, – прошептал он ей прямо в губы, и его дыхание обожгло кожу, – если не хочешь, скажи сейчас.
– Хочу, – выдохнула она, и это было первое слово, которое она сказала ему без страха, без оглядки, без привычки быть удобной и послушной.
Он поцеловал её грубо – не как в кино, медленно и нежно, а как зверь, который наконец добрался до добычи, и у неё подкосились колени, потому что в этом поцелуе не было ни капли сомнения, только абсолютная уверенность, что она нужна ему, что он хочет её прямо здесь, среди запаха формалина и старой резины, и что ей не нужно притворяться и сдерживаться. Его руки скользнули под её свитер, грубые, горячие, с длинными пальцами хирурга, и она застонала, сама не узнавая своего голоса – такого низкого, такого жадного, такого свободного от вечного контроля, от обязательства быть хорошей девочкой, от боязни, что её отвергнут, если она покажет желание.
– Потап, – прошептала она, и это имя вырвалось само собой, хотя раньше она называла его только по фамилии.
– Что? – его голос стал ниже, в нём прорезалось рычание, и она поняла, что он уже наполовину обернулся – это чувствовалось по тому, как изменился его запах, став более звериным, по тому, как шершавая кожа на его пальцах царапала её живот, по тому, как в полумраке блеснули его глаза, ставшие полностью жёлтыми, без единого намёка на человеческий зрачок.
– Ничего, – ответила она, и её собственное тело вдруг отозвалось на его близость чем-то древним, глубинным, тем, что спало в ней годами, потому что она не разрешала себе выпустить лису. Но сейчас, в этой подсобке, среди муляжей человеческих органов и старых банок с формалином, она почувствовала, как её нюх обостряется, как кончики ушей начинают чесаться, предвещая скорый выход наружу, и как внутри всё переворачивается от желания не просто лечь с ним, а сцепиться, покусаться, пометить его своим запахом, чтобы никто больше не посмел приблизиться.
– Если ты сейчас не обернёшься, – прорычал он, вжимая её в стену так, что она не могла пошевелиться, – я сделаю это сам.
Она не знала, как это происходит у медведей, но у лис всё начиналось с гнева или с дикого, неконтролируемого желания. И сейчас сработало второе: по телу прошла судорога, кости заныли, перестраиваясь, и она почувствовала, как из-под копчика вырастает хвост – пушистый, рыжий, который распушился в тесном пространстве, задевая ящики стола. Она наклонился и поцеловал её в шею, прямо туда, где билась сонная артерия, и это прикосновение губ к её открытой коже, пахнущей теперь не духами, а лесом и чем-то сладким, лишало последних тормозов.