— Извини, я холодный. Так соскучился по тебе за день!
Мара слабо улыбнулась, пытаясь ничем себя не выдать. Рейвен с тревогой наблюдал за ними и молчал. Бьярн потянулся поцеловать ее в щеку, но Мара больше не смогла это выносить. Дернулась, вывернулась из его объятий, встала.
— Я устала, хочу отдохнуть, — коротко бросила она, отступая к лестнице.
— Мара, что случилось? — Бьярн поднялся было вслед за ней, но Рейвен остановил его.
— Бьярн, подожди. Пусть идет.
Вот и хорошо. Сейчас Рейвен расскажет ему свою версию событий. Они просто поторопились. И теперь Мара не хочет ни объятий, ни прикосновений. Жаль только, придется делить одну комнату, но потерпит, недолго осталось.
Мара сидела в полутьме, и перед внутренним взором вставали слова, разъедаемые пламенем очага. «Не сомневайся, если придется делать выбор, как бы ни было тяжело… Ты должен понимать, что важнее…»
И ей чудилось, что огонь прожигает ее насквозь.
Мара считала дни. Сколько их еще пройдет до того, как придется поставить точку? Утром осталось двенадцать. Всю ночь она пролежала без сна, решая, как быть. Спросить прямо? Так она сразу спросила: «Что за письмо?» — а в ответ услышала только: «Извини». Он не скажет…
Чувствовала, как вернулся Бьярн, лег рядом, осторожно поцеловал кончики пальцев.
— Прости, если был неосторожен.
Мара затаилась, делая вид, что спит. Ведь все неправда: он был осторожен и очень нежен. Самый лучший… Как отпустить тебя?
Дождалась, пока дыхание Бьярна сделалось ровным и мерным, подкатилась к нему под бок, уткнулась в плечо. «Я не стану держать… Если тебе там будет лучше, — думала она. — Но почему, почему я не разглядела тебя раньше? У нас было столько времени…»
Иногда возникала робкая надежда: что, если письмо написал кто-то из родных? Но это объяснило бы только ласковое обращение, но не эти странные слова, предлагающие сделать Бьярну правильный выбор. «Ты должен понимать, что важнее…» И явно речь шла не о девчонке без рода и племени.
Одиннадцать. Он вновь предупредителен с ней, лишнее слово боится сказать. Словно вернулись прежние дни, когда Мара вела себя как дикарка. О Всеединый, как он ее выносил? Чуть что — за нож хваталась… И вот теперь смотрит на нее так же: «Не бойся, я не обижу тебя».
Десять. Спустившись утром в зал, Мара увидела, как Бьярн сидит, спрятав лицо в ладони, опустив плечи. Стало невыносимо жалко и его, и себя. Он ведь не понимает, что с ней творится… Ладно, почему нет! Села рядом, отняла его руку от лица, и их пальцы переплелись так крепко, точно два утопающих удерживали друг друга на плаву.