Мара приблизилась, снимая перчатки. Наклонилась. В этот момент труп открыл глаза.
— Ау? А-а-а? М-м-м?
Все, ожил! Теперь только упокоить остается. Мара протянула руку:
— Умр…
Не успела договорить, потому что «мертвец» извергнул на нее фонтан содержимого своего желудка, хихикнул, почесал живот, повернулся на бок и захрапел.
— Он просто пьяный, — прошипела Мара, оплеванная с ног до головы. — Гадство!
— Идите домой, помощник, — устало подытожил Витор. — Переоденьтесь.
Мара огляделась — до дома недалеко: вот сквер виднеется, а чуть дальше — краешек крыши дома. Пожалуй, действительно лучше сбегать, чем пытаться оттереть испорченную одежду снегом.
— Теренс, иди с ней, — приказал он молодому стражнику, сопровождавшему их на задании.
— Не надо, — запротестовала Мара.
— Надо! — отрезал начальник. — Еще мне твоего трупа не хватало!
Теренс по пути пытался подтрунивать над ситуацией, так что даже Мара сдалась, рассмеялась. По крайней мере, этим утром все живы, чем не повод для радости.
— Подожди здесь, — попросила она стражника, когда подошли к крыльцу.
Она бы пригласила его в дом, но не хотела, чтобы Теренс ненароком увидел Рейвена. Ни к чему лишние вопросы. Хотя обычно в это время Рейвен выходит с Эрлом на прогулку и дома никого нет. Толкнула дверь и удивилась: не заперто, значит, они дома.
Влетела в зал, на ходу расстегивая плащ. Хорошо, что недавно выдали второй комплект одежды, а эту придется замочить и вечером повозиться, отстирывая. И застыла на месте от неожиданности.
У камина стоял Бьярн и читал письмо. Лицо его было серьезным и печальным. Услышав шаги, он поднял на Мару глаза и побледнел.
— Мара?..
— Ой, ты дома? — удивилась и обрадовалась она. — Поймали карманников? Или забыл что-то?
Бьярн какое-то время не отвечал, точно обдумывал ответ.
— Мне на ярмарке передали письмо, — произнес он медленно, подбирая слова. — Я вернулся, чтобы прочитать.
— Письмо? Что за письмо?
Бьярн покачал головой. На его лице проступили растерянность и вина, так что веселость Мары и ее радость от встречи завяли, стерлись, уступая место тревоге. Он так ничего и не ответил, а письмо, что держал в руках осторожно, как нечто дорогое и ценное, опустил на угли и какое-то время стоял, глядя, как по краям бумаги занимается пламя.
— Извини, — только и сказал он. — Я побегу, ребята ждут.
Отправился к двери, на ходу поправляя кинжал. Рядом с Марой остановился, обнял на мгновение.
— Люблю тебя.
Едва за Бьярном закрылась дверь, Мара кинулась к тлеющей бумаге. Та — плотная, белая, видно, что дорогая, — еще не загорелась целиком, только кое-где огонь проел черные прорехи, проглотив бисерно-мелкие буквы. Мара, чувствуя себя преступницей, пробежала глазами по письму, пытаясь ухватить ускользающий смысл. Огонь оказался быстрее: удалось разобрать всего несколько предложений. «Мой дорогой, мой ненаглядный… Считаю дни до нашей встречи… Знаю, что недолго осталось ждать, но места себе не нахожу… Дошли слухи… Не сомневайся, если придется делать выбор, как бы ни было тяжело… Ты должен понимать, что важнее… Целую тебя, свет моей жизни…»