Поэтому, едва Васька закончил свою исповедь, спрашиваю его напрямую.
— Получал ли еще кто-нибудь деньги от татарина, кроме тебя, или может ты сам делился с полковником или командором?
— Неее! — Испуганно тянет Стрый. — Да коли бы датчанин узнал, так он бы меня собственными руками забил бы насмерть. Он же бешеный черт, да и полковник наш Фрол Давыдыч такой же!
«Ладно! — Облегченно выдыхаю. — Одной бедой меньше!»
Был ли в доле Куранбаса, комендант вряд ли мог знать, но я все же спрашиваю.
— А Куранбаса?!. Татарин часом не обмолвился, что тот тоже в доле⁈
Стрый лишь пожал плечами.
— Да вроде нет! Не помню! Я ж завсегда пьяный был!
«Понятно!» — Бормочу про себя, хотя все наоборот. В отношении Куранбасы никакой ясности как раз нет.
Даю знак страже вывести задержанного и, как только за ними закрывается дверь, поворачиваюсь к Калиде.
— Что скажешь?
Тот не задумывается ни на секунду.
— Повесить сукиного сына прямо на плацу! Чтобы каждый боец видел, чем воровство и пьянство заканчивается!
Не отвечаю ему сразу. Человек из другого более гуманного века все еще живет во мне, и он пытается найти оправдательные мотивы.
«Васька Стрый герой, живота своего не щадивший за дело твое! Он достоин снисхождения!»
Я сегодняшний, загрубевший душой и телом, смотрю на все сквозь призму рациональности и суровой действительности. Доводы мои просты, но неопровержимы.
«Все это в прошлом, а сегодня Васька — алкаш, вор и пропойца! Прощать его нельзя, люди не поймут, а наказать помягче… Как⁈ Каторги тут нет, исправительных лагерей и подавно…! Заточить в порубе… Так уж лучше казнь, чем в темноте и сырости заживо гнить!»
Подумав, киваю писарю.
— Запиши! За воровство и нерадение службе своей приговариваю Ваську Стрыя к казни перед строем.
Сказав, поднимаю тяжелый взгляд на Калиду.
— Вешать не будем! Чай не пес шелудивый, а капитан, хоть и разжалованный! Заслужил умереть достойно, от железа! Пущай голову ему отрубят, как и положено служилому человеку.
Калида спорить не стал, и я поднялся.
— Ладно, коли с этим закончили, то пойдем-ка посмотрим во что тут рота превратилась при таком командовании!
Выходим на крыльцо, и я смотрю на выстроенную полусотню бойцов. Это утвержденный мною гарнизон малых крепостей на границе степного пояса. Два десятка конных стрелков и смешанный пехотный взвод. Смешанный, потому как в таком взводе либо стрелки довооружались алебардой, либо алебардщики арбалетом или громобоем.
Такая полусотня, засевшая за валами крепости, могла оттянуть на себя до полутысячи идущих в набег степняков. Здесь же, в крепости, по моему замыслу, должны были укрываться и переселенцы в случае налета.