Бывшие пленные зашевелились. Те, кто сидел под сосной, поднялись, опираясь на винтовки. Даже раненые шагнули вперёд. Я видел, что они восприняли задание Зимина как проверку на лояльность после плена. В движениях красноармейцев появилась цель.
Панкратов первым шагнул на брёвна. Они заскрипели под его весом. Здоровяк прошёл до середины, остановился над провалом, где вчера взрывом срезало два центральных пролёта, и принялся осматривать крепления. За ним потянулись остальные, на ходу доставая топоры.
— Седых! Сошников! Правый фланг! Смотреть в оба! — скомандовал Зимин. — Косуля! Добрынин! Левый фланг. Без команды огонь не открывать.
Я занял позицию в правом окопе, отодвинув в сторонку трупы немцев. Острый запах пороха и крови щекотал ноздри. Пристроил «МР–40» на бруствере и принялся всматриваться в сгущающуюся темноту на том берегу. Седых устроился рядом, и тоже замер.
С моста доносился скрежет металла, треск дерева, тяжёлое дыхание работающих людей и приглушённый мат. Панкратов орудовал ломом, поддевая скобы, которыми брёвна крепились к опорам. Двое бойцов помогали ему, раскачивая и выбивая клинья.
— Давай, давай, родимая! — рычал Панкратов. — Пошла!
Первое бревно с грохотом рухнуло в воду, подняв фонтан брызг. Течение подхватило его, развернуло, и тяжёлый ствол сосны медленно поплыл вниз по реке. За ним последовало второе, третье. Работа спорилась. Я краем глаза наблюдал за мостом и одновременно всматривался в темноту на том берегу. Там было тихо — только потрескивал догорающий «Мерседес» да шелестел ветер в кронах сосен.
— Сошников! — негромко окликнул меня Седых. — Как думаешь, оклемаются эти парни? У них глаза до сих пор стеклянные. А ежели сержант решит их с собой тащить, как они себя в разведке поведут? Это ж не бревна ковырять — тут думать надо, соображать быстро, ежели что.
Я помедлил с ответом, продолжая всматриваться в темноту на том берегу. Там, среди догорающих остовов «Мерседесов», мелькали редкие языки пламени — огонь ещё не наелся, продолжал пожирать резину и дерево.
— Оклемаются, деваться все равно некуда, — ответил я. — Им бы хотя бы пару часов отдохнуть. Горяченького поесть. Сто грамм водочки выпить. Они ведь не на курорте были. Но лучшее лекарство, как мне кажется, это оружие в руках и враг, которого можно убить. Это сразу любые зажимы снимает.
Седых хмыкнул — на этот раз задумчиво:
— Ты, Володя, как–то странно говорить начал после той контузии.
— Голова — предмет тёмный и исследованию не подлежит, — ровно ответил я. — Сам не понимаю, откуда новые мысли берутся. Не обращай внимания.