Угроза была совершенно прозрачной. Я занял указанное место, чувствуя, как объектив камеры нацелен на нас, словно дуло. Она улыбалась, как счастливая туристка.
Я стоял с каменным лицом, внутренне сгорая от недовольства. Она проверяла мои границы. И напоминала, кто здесь держит власть над моей надеждой.
Еще около получаса мы гуляли по пирсу, пробуя деликатесы и отвечая на приветствия местных. А потом Юлианна увидела колесо обозрения, высящееся на краю причала. И, разумеется, потащила меня туда.
Кабинка, раскрашенная в яркие, но уже облупившиеся цвета, медленно поднялась над шумным портом, пока не замерла в самой верхней точке. Застекленное пространство было тесным, и каждый наш вдох отдавался эхом в тишине, нарушаемой лишь далекими криками чаек и гулом города под ногами.
Затем и эти звуки смолкли — колесо резко остановилось, застыв в неестественной неподвижности. Я почувствовал легкий, знакомый щелочок чужого Потока — работа Розовой Бабочки.
Юлианна отвернулась от стекла, с которого открывался вид на бескрайний океан и крошечные кораблики внизу. Ее глаза блестели азартом.
— Ну вот, — начала она, ее голос прозвучал сладко и ядовито в тесном пространстве. — Мы одни. На вершине мира. И ты сидишь, как чурбан, с лицом каменного солдата. Неужели тебя ничто не волнует? Ни вид, ни… компания?
Я тяжело вздохнул, глядя в пустоту за стеклом. Мое раздражение нарастало с каждой секундой этого унизительного цирка.
— Моя задача — обеспечивать вашу безопасность, Ваше Высочество. А не восхищаться видами.
— О, Боги! — она фыркнула и сделала шаг ко мне. — Безопасность, долг, обязанности… Ты ведешь себя словно машина. Скажи мне, Лейран, разве в тебе нет ничего, кроме этого холодного расчета? Ни капли страсти? Ни капли желания?
Она придвинулась ближе. Запах ее духов — смесь чего-то цветочного и пряного — ударил мне в ноздри.
— Я — принцесса. Я — одна из самых желанных невест континента. А ты — молодой, сильный мужчина. Ну, почти сильный, — она язвительно кивнула в сторону моих ног. — И ты даже не смотришь на меня как на женщину. Это оскорбительно. Или… — она наклонила голову, ее губы изогнулись в насмешливую улыбку, — ты просто боишься? Слишком слаб духом, чтобы признать то, что хочешь? Слишком правильный, чтобы поддаться искушению?
Ее слова, как иглы, впивались в самое больное. Она смеялась над моей немощью, над моей вынужденной сдержанностью, над всем, что я подавлял в себе ради выживания.
Холодная ярость, которую я копил, кажется, с рождения, начала закипать где-то глубоко внутри. Она играла с огнем, и, черт побери, она добивалась своего.