— Смотри, кухарка. Если хозяин захворает — с тебя первой шкуру спустят.
Дверь за ней захлопнулась. На кухне повисла густая, напряжённая тишина, как перед грозой. Потом Бриджит длинно выругалась и ушла в кладовую, грохнув дверью так, что с балок посыпалась труха.
Я выдохнула и вдруг поняла, что всё это время не дышала.
Сорша объявилась на кухне на следующий день ещё до рассвета, когда мы только начинали растапливать очаг. Ворвалась с такой яростью, что дверь едва не слетела с петель.
— Где кувшин? — голос её звенел, как натянутая струна. — Серебряный, с чеканкой! Вчера на столе стоял, а нынче пропал!
Бриджит обернулась от очага, лицо её было красным от жара углей, на лбу выступили капли пота.
— Какой кувшин, госпожа? Мы тут с серебром не…
Пощёчина прозвучала так звонко, что у меня внутри всё сжалось. Кухарка пошатнулась, прижала ладонь к щеке. Глаза её полыхнули, но она лишь стиснула зубы и опустила голову.
— Не смей мне перечить! — Сорша шагнула ближе, задрав подбородок. На шее у неё поблёскивало что-то новое — ожерелье из янтаря, крупные медовые бусины, какие носят жёны знатных воинов. — Кто-то из вас, грязных тварей, стащил! Думаете, я не знаю, как слуги воруют по углам?
Она принялась метаться по кухне, заглядывая в каждый угол, сдёргивая ветошь с полок, опрокидывая корзины. Лук покатился по полу, рассыпав шелуху. Одна из близняшек присела, чтобы собрать, но Сорша оттолкнула её ногой.
— Стоять! Все стоять и руки показать!
Мы выстроились вдоль стены — восемь женщин с красными, обветренными ладонями. Сорша прошлась вдоль, вглядываясь в каждую, словно искала клеймо вора на лицах. Остановилась возле Уны, схватила за запястье, вывернула руку.
— Эта что, немая? Губу закусила, глаза прячет…
— Она просто боится, госпожа, — вмешалась я тихо, не поднимая головы.
Сорша обернулась ко мне так резко, что полы её плаща взметнулись. Шагнула ближе, и я почуяла запах — не только розмариновое масло, но и что-то ещё, приторное, душное. Духи, которыми она обливалась, чтобы заглушить вонь немытого тела.
— А ты чего рот разеваешь? — она наклонилась, вгляделась в моё лицо. — Язвенная. Тебя вообще к людям подпускать нельзя, а ты тут…
Пальцы её потянулись к моему подбородку — я едва удержалась, чтобы не отшатнуться. Но тут в дверях возник широкоплечий силуэт.
— Что за гвалт?
Голос прогремел так, что Сорша вздрогнула и выпрямилась. В кухню вошёл мужчина лет сорока, с седой проседью в бороде и шрамом через всю левую щеку — от виска до подбородка, белый, старый, словно кто-то когда-то пытался распороть ему лицо. Орм, оружничий Брана. Я запомнила его в первый же день, он шёл за риагом во дворе, когда нас распределяли.