— А вот эту ко мне в покои.
Я подняла голову, не удержавшись и увидела, как двое воинов выводят из строя Соршу — служанку из дома моего отца, девицу лет двадцати с хитрым, вороватым взором. Сейчас она шла между воинами с высоко поднятой головой, и на её лице не было страха — только торжество и злое, жадное удовлетворение.
Краем глаза я заметила, как несколько женщин переглянулись. В этих взглядах читалось одно и то же — презрение, смешанное с завистью. Одни осуждали Соршу за то, что она сама напросилась в постель к убийце их мужей, другие, возможно, втайне желали оказаться на её месте. Наложница риага живёт в тепле, ест досыта и не надрывается на чёрной работе.
Нас повели через двор. Я шла, глядя под ноги — грязь, навоз, кто-то обронил деревянную ложку. Запоминала путь, считала шаги, отмечала, где стоят стражники, где открытые ворота, где конюшня. Прежняя жизнь научила меня одному — всегда знать, где выходы…
Кухня встретила нас жаром, копотью и тяжёлым запахом варева — что-то мясное, переваренное, с кислинкой прокисшего жира. Грузная женщина лет пятидесяти с широким красным лицом оторвалась от разделки птицы и окинула нас тяжёлым взглядом.
— Новенькие? Ну, посмотрим.
Мне достались котлы — три огромных, чёрных от многолетней копоти. Пучок соломы, зола и бадья с ледяной водой.
— Чтоб блестели к утру.
Я опустила руки в воду, пальцы мгновенно онемели, но я продолжала оттирать — методично, круг за кругом. Чёрные разводы расползались под соломой, вода темнела, руки болели. Монотонная работа затягивала, погружая в мысли, от которых я пыталась отгородиться все эти дни.
Я умерла… там.
Предательство близкого человека необъяснимым образом привело мою душу в этот кошмарный мир, полный боли и жестокости. Первые часы я была уверена, что сошла с ума. Но бред не пахнет так отчётливо — кровью, мокрой шерстью, дымом. И боль была настоящей. А ещё стоны раненых, крики детей, грязь под щекой и голос Уны: «Госпожа! Очнитесь!»
Не знаю, чья злая воля отдала мне тело Киары, единственной и болезненной дочери вождя. Той девушки больше нет — она сгорела в лихорадке на третий день пути. В наследство мне достались обрывки её памяти — хаос из теней и чужой жизни, которую я никогда не проживала…
— Шевелись! — рявкнула кухарка, прерывая мои воспоминания.
Я подняла голову и посмотрела на неё тяжелым, невидящим взглядом человека, который уже перешагнул черту смерти. Женщина поперхнулась заготовленной бранью и, буркнув что-то неразборчивое, поспешила отойти.
День тянулся бесконечно. Котлы, капуста, снова котлы, грязная посуда, дрова. Руки стёрлись до кровавых мозолей. Кормили один раз — миска жидкой похлёбки, кружка мутной сыворотки. Я проглотила всё до последней капли, не морщась. Голод — он одинаковый в любом мире.