Самолично избранная смерть, тактично именуемая в Туманных Землях сном, меняла многих. Трижды в своей Вечности Роланд наблюдал такое — восставший из могилы, в которую опустился добровольно, вампир не был похож на себя прежнего. Кто-то превращался в бледную тень и жалкое подобие себя, другие становились злобными и жадными до крови и чужих страданий.
Большинство поднимались изможденными, но быстро приходили в норму, снова становились собой.
Не существовало правил, не было никакой закономерности, и, веря в Дарлу почти так же, но уже не больше, чем в самого себя, Роланд ждал и боялся ее возвращения.
Бурбон стрит, по которой он неспешно шел, опустив руки в карманы длинного кожаного плаща, с наступлением ночи расцвела хищным экзотическим цветком. Сочетая в себе сладкий, но не приторный аромат и смертельную опасность, она манила людей и нелюдей, заставляя первых становиться безответственно беспечными, а вторых — терпеливо ждать своего часа.
В Новом Орлеане убивали всегда, но уже пару столетий неотступно следовали правилам: зачаровать человека и испить от него было допустимо. Утащить с собой, заставить пропасть, а после утопить тело в болоте — нет.
Тут и там среди толп легкомысленных туристов мелькали тени и вспыхивали потусторонним светом нечеловеческие глаза. Замечая Смотрящего, они почтительно раскланивались со стороны, но не приближались без приглашения.
Роланд отвечал заметными только им кивками, безукоризненно выверенно демонстрируя уважение и признательность за внимание к своим границам.
Музыка доносилась отовсюду, стояла в воздухе, как запах или тропический зной. Играли в барах и кафе, многочисленные группы и музыканты-одиночки складывали свои мелодии, расположившись на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы друг другу же не мешать.
Роланд всё ещё находил это очаровательным. Смех, музыка, кровь, необузданная, отпущенная на волю темная страсть. Всё это было сутью Нового Орлеана, во многом делало город таким, каким он являлся в этом веке.
Грязный, стонущий от боли, истекающий кровью и гноем.
Прокуренный пьянящей травой и пропитанный дрянным и самым лучшим алкоголем.
Свободный, кричащий, показушный и сияющий.
Роланд любил его таким, не считая до конца своим. Быть может, просто знал этот город как свой единственный подлинный дом.
Его взгляд задержался на очередной одинокой музыкантше. Высокая и худая, она исполняла на саксофоне самую известную арию из мюзикла про красивую цыганку, ночь с которой стоила проданной души.
Играла девушка далеко не виртуозно, но вокруг все равно собралась небольшая толпа. Кто-то подпевал, одна женщина тихонько хлопала в такт и пританцовывала, а парочка совсем юных мальчиков бегала вокруг в поисках шляпы или чехла от инструмента, в который можно было бы бросить несколько долларов.