Он не спал. Просто сидел, прислонившись к изголовью, одной рукой обнимал её, в другой держал раскрытую книгу. Свет падал мягко, едва касаясь его скул, а дыхание Милы у груди казалось почти неощутимым. Она дышала спокойно, как человек, переживший нечто страшное, но не сломленный. Он гладил её по спине, не думая, просто чтобы напомнить, что рядом.
Только тело Милы выдавало всё. Первые два дня она почти не вставала, лишь тихо благодарила за помощь и снова засыпала.
Когда Илья уходил в университет принимать зачёты, Маринка появлялась на пороге с термосом и бесцеремонным «ну, ты живёшь или прикидываешься». Они менялись почти по расписанию. С утра с Милой оставалась Маринка, всегда с кофе, в нелепой шапке с помпоном и духами, от которых в квартире пахло то свежей выпечкой, то весенним базаром. К обеду приходил Илья и оставался до утра.
На третий день Мила встала. Медленно, осторожно, почти касаясь стены ладонью, дошла до ванной. Движения были сдержанными и тяжёлыми, а лицо морщилось от боли, сидевшей глубже, чем физическая.
— Всё нормально, — говорила она каждый раз, когда кто-то задерживал на ней взгляд. — Просто ещё немного устала.
Она объясняла это просто: призвать саму Марену значит впустить в себя не только силу, но и бездну. Тело зажило, но пустота внутри осталась и уходить не спешила.
С Маринкой они лежали на кровати, поджав ноги и укрывшись пледом.
— Тебе было страшно? — почти шёпотом спросила та.
Мила смотрела в потолок.
— Да, — ответила она спокойно. — Не от боли. А от того, что я не знала, вернусь ли. Она вошла слишком глубоко.
— А ты часто… ну, типа… в тело кого-то из богов зовёшь?
— Это нечасто делают. Обычно берут частицу. А тут… — Мила помолчала. — Тут я открыла ей дверь.
— Ты сумасшедшая, — с лёгким восхищением выдохнула Маринка.
— Немного. Но другого выхода не было.
К концу недели Мила почти восстановилась. По крайней мере физически. Рана затянулась, движения стали легче, только в глубине всё ещё жила усталость.
— Восстановление идёт медленнее, — призналась она как-то Илье. — Наверное, потому что я впустила её до конца.
— Но ты здесь, — ответил он, ставя перед ней чай с мёдом и целуя её в макушку. — А остальное уже не так важно.
Он был рядом всегда. Готовил ужины, пасту, рис с овощами, какие-то странные супы, которые она сначала игнорировала, а потом просила добавки. По утрам варил кофе, приносил тёплый хлеб, жарил яйца.
Цветы появлялись сначала осторожно, потом уже привычно. Каждый вечер новый букет. Забота у него была такая, как он сам: не навязчивая, но упрямая. Он приносил плед, когда ей становилось зябко, брал чашку раньше, чем она просила, садился рядом без слов, и ей становилось легче.