От мысли, что могли явиться кредиторы за долгами, срываюсь с места. Но стоит сделать несколько шагов, как магия дает другой сигнал.
Не кредиторы. «Чешуя».
— Да что вы, бросьте, — этот голос! А затем показывается часть лица.
Что ты здесь делаешь, Дэмиан Сэйхар⁈
Отчий дом
— Дорогая, принеси пирожков с рыбой! — кричит папа, повернувшись к калитке.
— Иду уже, иду! — следом раздается родной голос.
Как бальзам на сердце. Мама.
— А кто пришел? — за ворота выскакивает Айя.
И вот тут мое сердце крошится на части. Несколько месяцев ее не видела, а кажется, что прошел год. Она уже ростом до плеча отца в свои-то двенадцать лет.
Теперь мою одежду носит. Это голубое платье я специально не носила, для нее берегла. А вот пальто даже мне досталось уже старым.
Прохудившийся локоть я починила заплаткой от старого пальто. По цвету не подходило, но Айя украсила его вышивкой в виде пиона. В таких вещах она всегда разбиралась лучше меня.
— Вот пирожки! — к отцу и сестре подходит мама.
Она совсем не изменилась. Такая же темноволосая, с нежными линиями лица и морщинками солнышком вокруг карих глаз. Она всегда любовью относится ко всем. Оглядывает отца, улыбается незваному гостю, от которого за версту пахнет статусом, но не задает лишних вопросов о том, что господин потерял в захолустье бедняков.
Протягивает ему кастрюлю с пирожками.
— Спасибо вам еще раз! — приговаривает она.
— Я не… — начинает отказываться Дэмиан.
Он вообще выглядит странно. Без этого своего пафоса, хотя явно сбитый с толку. Оно и не удивительно.
Это в академии все знают, что к темному богу нельзя подходить и что-то навязывать. А в Параме принято либо подол наместнику целовать, либо всячески пытаться угодить. Мои родители такого никогда не делали, потому их отношение к Дэмину вызывает все больше вопросов.
А сам он замечает меня. И стоит только этому случиться, как растерянная улыбка сходит с лица. Стоит теперь как каменный. Как, вор, пойманный на месте преступления.
— Яра! — следом за Дэмом меня замечает Айя.
Срывается с места и летит ко мне со всех ног.
— Яра! Это же ты! — прижимается ко мне так, что ребра вот-вот затрещат.
— Айя, осторожнее, не угробь сестру! — журит ее мама.
И едва мелкая унимается, как мама хватает меня за плечи. Несколько секунд смотрит, будто не веря, а затем, когда ее глаза наполняются слезами, прижимает к себе.
Кажется, я тоже подросла, или же подошва на ботинках слишком высокая. Раньше я маме до уха доставала, а теперь мы почти одного роста.
Последним обнимаю отца. Он обычно мало говорит. Но его взгляд — такой родной, взгляд молчаливого героя и защитника семьи — дороже всех стихов мира.