Гильдия не могла отказаться. Отказ был бы капитуляцией перед толпой, публичным признанием: «Мы испугались одного повара». Согласие же, даже вынужденное, позволяло им сохранить лицо. В их глазах это был не вызов, а предложение о казни. Честной, публичной, красивой казни на кухонном помосте. Они выиграют, растопчут символ, и порядок будет восстановлен. Они в это свято верили. В этом и была их фатальная слепота.
Астарион молчал несколько секунд, его взгляд, лихорадочно-острый, бегал по моему лицу, словно ища скрытую уловку.
— Ставки, — наконец выдохнул он, и слово это прозвучало как вынужденное признание правил моей игры. — Каковы ставки в этой… дуэли?
В его голосе уже не было прежней сладкой ядовитости. Была холодная, деловая отстранённость хищника, загнанного в угол, но всё ещё верящего в свои клыки. Он понял главное: теперь танцевали под мою дудку.
— Условия просты, — начал я, складывая пальцы. — Первое. После моей победы, гильдия в лице своего главы или кто там у вас, приносит мне публичные извинения. Не «сожалеем о недоразумении». А именно извинения за ложные обвинения, за клевету и за организацию давления.
— ЧТО⁈ — хриплый, почти безумный вопль вырвался из груди эльфа. Он вскинулся, как на пружинах, его безупречно уложенные серебряные волосы растрепались и упали на лоб. Лицо покраснело, затопив даже благородный оливковый оттенок кожи багровыми пятнами. — Извиниться… перед тобой⁈ Гильдия — перед каким-то… Вы слышите это, Виктор⁈ Он требует унижения!
— Я слышу, — глухо проговорил Виктор, не сводя с меня тяжёлого взгляда. Но его следующая фраза была обращена к эльфу, и в ней звучало не сочувствие, а холодный расчёт и предупреждение. — Астарион. Ты слышишь, что творится за окном? Это не просто шум. Это — алхимическая бомба. Одно неверное слово, один слух о том, что гильдия отказалась от честного поединка или пытается отвертеться… и её учреждения в городе не просто сожгут. Их разнесут по камушку. Твои старшие не простят тебе такого пожара. Извинения — малая цена за шанс всё это потушить.
Эльф тяжело дышал, его грудь вздымалась. Он смотрел на Виктора, ища поддержки, но находил лишь каменную стену прагматизма. Потом его взгляд, полный немой ненависти, вернулся ко мне.
— Второе, — продолжил я, не дав ему опомниться. — Публичное снятие всех объявлений о моём «долге» и любых других претензий. Официальное заявление об отсутствии финансовых и иных требований ко мне и моей таверне.
Астарион лишь прошипел что-то невнятное, но не стал спорить. Это было техническим условием, логичным продолжением первого. Унизительным, но… приемлемым в рамках кошмара, в котором он оказался.