– Артем – идиот.
– Он мой идиот, – она сияет. – И он любит меня.
– Посмотрим.
– Ты невыносимый.
– Знаю.
Аня обнимает меня, порывисто, крепко, уткнувшись лицом в пиджак. Я чувствую, как дрожат ее плечи. Плачет? Нет. Смеется. Смеется и плачет одновременно, это у нее получается.
– Спасибо тебе, – шепчет она в ткань. – За все. За эти десять лет. За то, что ты был… что ты есть.
Молчу. Слова не моя сильная сторона. Никогда не умел говорить то, что нужно. Делать – да. Говорить – нет.
– Я хочу, чтобы ты тоже был счастлив, – продолжает она, поднимая голову. Тушь немного потекла. – Ты заслуживаешь этого.
– Аня.
– Я серьезно, – смотрит мне в глаза. Упрямо, настойчиво, у нее мой взгляд. – Лиза бы не хотела…
– Не надо,– два слова. Тихо. Резко. Она замолкает.
Знаю, что ей больно от моей реакции. Ей хочется поговорить, обсудить, помочь. Она психолог по образованию, хотя ни дня не работала по специальности. Ей кажется, что разговоры лечат.
Они не лечат.
– Прости, – говорит она наконец. – Я просто…
– Знаю.
– Это твой день, – перевожу тему. – Иди к своему мужу. Он растерянно оглядывается.
Аня оборачивается. Артем действительно стоит у столика с тортом и вертит головой, явно высматривая жену.
– Господи, он такой милый, – выдыхает Аня с улыбкой, предназначенной только ему.
Мне становится неловко. Так бывает, когда случайно подглядываешь за чем-то слишком личным.
– Иди.
– Один танец, – напоминает она, уже отступая. – Обещай.
– Посмотрим.
– Никита Максимович Волжин!
– Анна Максимовна Лисицына.
Она замирает. Моргает. А потом смеется, громко, запрокинув голову. Несколько гостей оборачиваются.
– Это так странно звучит!
– Привыкай.
– Лисицына! – она качает головой. – Мама бы сказала, что я стала говорить как персонаж из детской книжки.
Мама бы много чего сказала. Например, что дочь сошла с ума, выбрав парня с медитациями вместо нормальной работы. Но мамы нет. Есть только я.
Аня улетает к мужу. Я остаюсь. Снова один. Снова с бокалом. Снова наблюдаю.
Фотограф переместилась. Теперь она у окна, снимает то, как закатное солнце падает на столы. Золотой час, кажется, так это называется. Свет обрисовывает ее профиль: прямой нос, четкая линия челюсти, сосредоточенный взгляд.
Она ловит меня в кадр.
Я это чувствую, не вижу, чувствую, когда объектив поворачивается в мою сторону. На секунду. Может, меньше. Щелчок затвора тонет в музыке, но я все равно слышу.
Она опускает камеру. Смотрит на дисплей, что-то меняется в ее лице. Она видит то, что я прячу. Каким-то образом ее чертова камера поймала что-то, что я не показываю никому. Что-то, что я сам стараюсь не видеть.