— Я думала, я научилась, — сказала она наконец, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — После Кирилла. Думала, теперь-то я умная, теперь-то меня не проведёшь. А меня вон как.
— Тебя не провели. — Я протянул ей салфетку. — Ты увидела. Сегодня. Сама.
— С твоей помощью.
— С моей. — Я пожал плечами. — Ну и что. Одна голова хорошо, две лучше, это даже в поговорку вынесли, до нас с тобой. Ты её десять лет не видела не потому, что глупая. А потому, что ты человеку доверяла. Это не дефект зрения. Это просто значит, что ты умеешь доверять. Паршивое свойство для бизнеса, отличное — для жизни.
Она шмыгнула носом и невесело усмехнулась.
— Софист ты, Гена.
— Есть немного.
К камину мы перебрались сами собой, ближе к десяти. Лера переоделась в домашнее — мягкие штаны, толстый свитер, волосы собрала в небрежный узел. Лицо опухшее, глаза красные, а аура впервые за вечер успокоилась. Серое отступило, янтарь вернулся — усталый, выцветший, но живой.
Я разжёг камин. Берёзовые поленья занялись быстро, затрещали, по комнате пошло сухое тепло. Лера принесла начатую бутылку, я взял второй бокал. Поставил рядом с её.
— Тебе же нельзя, — сказала она. — Гастрит же.
— Сегодня можно. — Я взял бутылку, плеснул себе на два пальца. — Один раз желудок переживёт. А тебе одной пить — нехорошо. Будешь себя жалеть в одиночку, я этого не люблю.
Я сделал глоток. Вино оказалось хорошим, плотным, с тёмной ягодной кислинкой.
Мы сидели на ковре, привалившись спинами к дивану, и смотрели на огонь. На стене над камином висела картина — большая, в тёмной раме, какой-то морской вид. Серая вода, низкое небо, на берегу одинокая фигура спиной к зрителю.
— Это я в Питере купила, — сказала Лера, проследив мой взгляд. — На выставке молодых. Мне продавец полчаса рассказывал, какая тут трагедия и одиночество. Человек на краю мира, всё такое.
— А тебе что виделось?
Она помолчала, покрутила бокал.
— Покой, — сказала наконец. — Мне всегда казалось, что ей там хорошо. Стоит себе, на воду смотрит, и никто её не дёргает. Ни поставщики, ни юристы, ни Инга. — Голос дрогнул на имени, но устоял. — Тишина и вода. Что ещё человеку надо.
Я смотрел на картину и видел другое. Видел Мальдивы, синюю глубину под ластами, манометр на ста пятидесяти барах и воздух, которого вдруг не стало. Серая вода на холсте была мне куда понятнее, чем продавцу с его трагедией.
— А мне видится, что она ждёт, — сказал я. — Стоит и ждёт кого-то с той стороны воды. Не от мира отвернулась — наоборот, всматривается. Просто мы её лица не видим, вот и думаем кто во что горазд.