Это сказало больше любых слов. Я промолчал и пошёл резать пирог.
За окном уже стемнело. Где-то в Серпухове под фонарём стояла белая «Веста», у бокса крутилась серая легковая, в Подольске сидел человек, которого мне нельзя обгонять на охоте, а в стеклянной башне в Москве паниковал Артур и уставал его безопасник. Дел была полная голова. Но всё это могло подождать до завтра.
Сегодня надо было доесть пирог с женщиной, которой только что вынули нож из спины. И, что характерно, нож вынул я. Хоть какая-то польза от прибора в голове, кроме мигреней.
— Корочку я срезала, между прочим, — сказала Лера, ставя передо мной тарелку. — Так что не придерёшься.
— Я и не собирался, — сказал я. — Я добрый сегодня.
Она почти улыбнулась.
Пирог мы доели в тишине. Не тягостной — просто в той, когда говорить пока нечего, а молчать рядом уже можно. Лера ковыряла вилкой корочку, отламывала по кусочку, отправляла в рот и снова отламывала. Ела не потому, что хотела есть. Руки занимала, чтобы голова не убежала туда, куда ей сейчас бежать не стоило.
Я налил себе морса, ей подлил вина. Она кивнула, не глядя.
И вот тут её начало снова накрывать. Я увидел это раньше, чем услышал, — янтарь схлынул совсем, по ауре пошла ржавая дрожь, и на языке у меня поднялась полынь с чем-то кислым. Она положила вилку, очень аккуратно, рядом с тарелкой. Слишком аккуратно.
— Десять лет, — сказала она. Голос держался ровно до середины слова, а потом сорвался. — Я ей дочку крестить хотела позвать. Будущую. Которой нет ещё. Понимаешь, насколько я дура?
— Лер.
— Нет, ты скажи. — Она подняла на меня глаза, и в них стояла вода. — Я же не девочка. Я бизнес двадцать лет тащу, я волков на переговорах ела, я Кирилла через суд протащила и не моргнула. А подругу свою в упор не видела. Сидела напротив десять лет и не видела. Что у меня с глазами, Гена?
Слёзы пошли. Не красиво, не кинематографично — она задышала рвано, прижала ладонь ко рту, плечи затряслись. Человек держался весь вечер, при Инге держался железно, а сейчас плотину прорвало.
Я не стал её обнимать сразу. С таким состоянием обниматься рано — захлёбывается человек, ему воздух нужен, а не чужие руки на рёбрах. Я просто пересел ближе, на соседний стул, и положил ладонь ей на спину между лопаток. Не гладил. Просто держал, чтобы она чувствовала — рядом тёплое и своё.
— Дыши, — сказал я тихо. — Никуда не торопись. Реветь сейчас — это нормально и правильно. Реви.
И она ревела. Минуты три, может, четыре. Я сидел и держал ладонь на её спине, чувствовал, как под ребром колотится сердце, как постепенно дыхание выравнивается. Полынь на языке стояла плотной горечью, и я почти радовался ей — значит, боль выходит, не остаётся внутри гнить.