Тюрьма — скверное место.
Любая тюрьма. И французская в том числе.
Даже в таком благополучном регионе, как Нормандия.
Человеку в тюрьме не место.
А уж беременной девушке тем более.
Но мне двадцать четыре, я беременна, и я здесь. И даже не могу сказать на какой срок.
Смешное французское слово. Dix. Десять.
Его произносят с присвистом в конце, как старушка с новой вставной челюстью, к которой ещё не привыкла.
Судья, усталый дядька с помятым лицом пьющего человека сказал:
— Дис… — и что-то там ещё.
Натали, мой общественный адвокат, бойкая полноватая девица воскликнула:
— Дис?!
И что-то затараторила быстро и возмущённо, показывая на меня, размахивая руками, и, видимо, поясняя, что это слишком много, а то и вообще несправедливо.
Дядька её внимательно выслушал и повторил ровно с таким же скучным выражением лица:
— Дис.
Не помню, ударил ли он молотком. Был ли там вообще этот чёртов судейский атрибут.
Для человека с разбитым сердцем, в тоскливом отчаянии, страдающего токсикозом и не понимающего по-французски, мне всё казалось нереальным, абсурдным и происходящим во сне.
Да и какая разница ударил ли он молотком.
Ну, будем считать, что ударил.
После чего встал и ушёл.
Короткое заседание закончено.
Французское правосудие осуществилось.
Справедливость восторжествовала.
Дали мне десять дней, десять месяцев или десять лет я могла только гадать.
Пока на меня надевали наручники, на ломаном русском с телефонным переводчиком Натали объяснила, что это хорошее решение, можно сказать, мне повезло, судья был bonne, то есть в настроении.
Спасибо ей за старания. Честно говоря, мне было всё равно.
Планов на ближайшие десять лет у меня всё равно не было.
Всё, чего я хотела на тот момент, я сделала.
За что, собственно, теперь и сидела. А точнее, лежала на французской шконке и царапала французским карандашом французскую линованную бумагу в блокноте с котиком на обложке.
Блокнот принесла мне всё та же неугомонная Натали, — даже не верилось, что она бесплатный адвокат, столько в ней было энергии и желания помочь.
— Можно? — спросила я, объясняя, что хочу писать.
Она радостно кивнула:
— Уи!
Показала рукой на шею, пошутила: мол, головы здесь давно не рубят.
Я показала, что вроде и не королева, чтобы участвовать в их народной французской забаве с гильотиной. Натали засмеялась.
Она хорошая, мой адвокат.
Я сама виновата, что оказалась в тюрьме. Устроила скандал, дебош, эпатаж.
Нанесла человеку телесные повреждения.
Сломала красивый венский стул, кощунственно использовав его как орудие.