От того, как просто всё могло бы быть, научись мы этому раньше.
Но “раньше” — бесполезное слово. Им не починишь настоящее.
Глава 96
Первый раз он остался ночевать почти случайно.
Мирон весь день температурил после второй прививки, орал так, будто мстил нам за все медицинские унижения сразу, и к вечеру я сама уже еле держалась. Мама тоже устала. Саша привезла суп, посмотрела на меня, на сына, на Артёма, который ходил по комнате с ребёнком на руках, и только тихо присвистнула:
— Ну, я поехала. Вы тут явно уже семья без официального объявления.
Я вспыхнула, Артём ничего не сказал, только посмотрел на меня так, будто это слово — “семья” — мы оба слышим сейчас болезненнее, чем надо.
К полуночи Мирон наконец уснул.
Я — почти вместе с ним.
Помню только, как села в кресло у кроватки, чтобы “на минутку закрыть глаза”, и открыла их уже от того, что кто-то очень осторожно поднимает меня на руки.
Я вздрогнула.
— Тихо, — прошептал Артём у самого виска. — Это я.
— Что ты делаешь?
— Несу тебя в кровать. Ты отрубилась сидя.
— Поставь…
— Не спорь.
Господи.
Как же всё во мне мгновенно вспомнило, каково это — быть у него на руках.
Эта сила.
Этот запах.
Эта опасная, родная уверенность.
Он уложил меня на кровать, укрыл одеялом, сам поправил подушку под шеей. Всё так просто. Так бережно. Так по-домашнему, что у меня защипало глаза.
— А ты? — спросила я сонно.
— Посижу с Мироном.
Я смотрела на него сквозь полудрёму.
— Не уходи.
Сказала — и только потом до меня дошло, что именно сказала.
Он замер.
Очень тихо.
Слишком тихо.
— Ты сейчас про сына? — спросил осторожно.
Я покачала головой.
И это, наверное, был самый честный ответ за последние месяцы.
Он не лёг сразу рядом. Ещё долго сидел у кроватки, проверял температуру, поправлял одеяльце, смотрел на сына. И только потом, уже глубокой ночью, когда в доме всё стихло, осторожно лёг поверх покрывала рядом со мной.
Не касаясь.
Сохраняя расстояние.
Я всё равно чувствовала его тело так отчётливо, будто между нами нет даже воздуха.
— Спи, — прошептал он.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что ты рядом.
Он тихо усмехнулся.
— Это плохая причина или хорошая?
Я повернула к нему лицо.
В полутьме он казался моложе. Уязвимее. Настоящим.
— Самая страшная, — прошептала я.
Он медленно поднял руку.
Коснулся моих волос.
Потом щеки.
Очень осторожно.
И вот тогда я сама потянулась к нему.
Мы целовались тихо. Почти невесомо. Не как люди, сорвавшиеся в безумие, а как те, кто слишком долго шёл к одному-единственному “можно”.
И в этом поцелуе было столько нежности, что она почти пугала сильнее страсти.