Волосы Кирилла из-за длины стали казаться темнее. Тон моих волос тоже претерпел изменения.
Я очертила ширину его плеч под плотной тканью толстовки, а его взгляд мазнул по моей груди.
— Тебе не жарко? — спросила я, не зная, что сказать, и чтобы заполнить скрипучую паузу.
Кирилл замер. Поймал мой молниеносный взгляд на своей толстовке, а потом опустил взгляд на нее, будто собрался воскресить в памяти во что был одет.
Его лоб прорезала вертикальная складка.
Перекрестив на животе руки и подцепив края толстовки, он быстрым движением чисто по-мужски стянул с себя ее и откинул на соседний стул.
Под ней на нем темно-синяя футболка. Небрежным движением ладони он смахнул со лба упавшую взлохмаченную прядь.
Мы снова молчим.
Молча прослеживаем, как официантка расставляет перед нами чашки с кофе, и за это время я успеваю нагреться до ста градусов, ведь мне кажется, что нескладывающееся между нами общение кромсало только меня, ведь Кирилл продолжал источать невозмутимое спокойствие.
Я не представляла эту встречу. Не рисовала ее в своей голове, но, даже если бы решилась на это, я бы точно не подумала, что она может быть такой — выворачивающей своей хладнокровностью наизнанку.
Чертовы «восклицательные знаки»! Они дали надежду. Что за три недели разлуки ни только я не могла свободно дышать.
Я… Черт, я извинюсь и уйду!
Поставлю точку прежде всего для себя и уйду. И плевать, что буду выглядеть незрелой истеричкой, просто сейчас, видя Кирилла, я понимала, что несмотря ни на что, он — уже часть моего сердца, и не гореть рядом с ним у меня больше никогда не получится. Никогда! Я хотела гореть с ним. Хотела, чтобы он тоже горел вместе со мной. А он… Он лед! Север! И между нами прочная непробиваемая ширма!
Опустив взгляд на сердечко в своем кофе, я выпалила на одном дыхании скороговоркой и не пряча ни одной эмоции:
— Я хотела извиниться. За свои слова. Я была не права, и я не виню тебя ни в чем. И еще я хочу поблагодарить тебя за подарки, которые ты мне дарил, когда я была в интернате. Ты не обязан был и… ты… — очередной болезненный толчок собственного сердца оборвал мою тираду и сконцентрировался в горле комком, — в общем, извини и спасибо.
Не поднимая глаза, я вскочила со стула и ударилась коленом о ножку стола.
Развернулась, суетливо дернула ремешок сумки со спинки, чувствуя, как ком в горле готов прорваться слезами. Я с трудом давила их в себе, пока, не глядя Кириллу в глаза, копалась в сумке, отыскивая наличку.
— Пока, — я бросила на стол купюру. — Всего хорошего.
Мне померещилось, что я услышала громкий выдох и какой-то глухой хруст за спиной, пока, перекинув сумку через плечо, петляла между столами к выходу с террасы.