Наталья, уже затянутая в какое-то шелковое розовое недоразумение, замерла с кофейником в руке. Она уставилась на шлейф песка и сухих листьев, который я демонстративно тянул за собой через весь холл.
— Егор, ну как так можно? — притворно-жалостливо, с придыханием протянула она, тут же стреляя испуганным взглядом в сторону отца, ища защиты. — Я только утром всё протерла до блеска… Мы же теперь одна семья, Егорушка. Нужно уважать чужой труд, беречь уют.
Я даже не повернул головы в её сторону. Подошел к массивному холодильнику, достал пакет сока и, сорвав крышку, отхлебнул прямо из горла, чувствуя, как ледяная жидкость обжигает зубы.
— Хотела быть хозяйкой в большом доме? — я обернулся, криво усмехнувшись и вытирая рот тыльной стороной ладони. — Наслаждайся статусом, Наташ. Тряпку в зубы — и вперед по периметру. Здесь тебе не хрущевка на окраине, здесь площади большие, работы много. Привыкай отрабатывать харчи.
— Егор! — отец предсказуемо вскинулся, с грохотом откладывая планшет на стол. Его лицо пошло красными пятнами. — Немедленно извинись перед Натальей. Это переходит все границы элементарного приличия. Ты ведешь себя как быдло.
Я медленно, почти лениво перевел на него взгляд. В голове всё еще пульсировало после вчерашнего визита в подвал к Черепу, и голос отца — этот его начальственно-поучительный тон — бесил меня больше, чем скрип ржавого железа по стеклу.
— Завали, — коротко бросил я, и в кухне воцарилась такая тишина, что было слышно, как капает вода в раковине. — Иначе я прямо сейчас вспомню, что ты обещал мне вчера насчет маминой спальни. И мы договорим об этом здесь, при «гостях». Хочешь шоу за завтраком?
Отец мгновенно побледнел, его запал испарился, как капля воды на раскаленной плите. Он уткнулся в свою тарелку с омлетом, не смея больше вставить ни слова. Они начали о чем-то натужно ворковать — Наталья щебетала о выборе новых штор в гостиную, Виктор согласно кивал, — а я просто сидел напротив и наблюдал за «прицепом».
Злата сидела тише воды, ниже травы, словно пыталась слиться с обивкой стула. Она ковырялась в тарелке с кашей так осторожно, будто та была заминирована и могла взорваться от любого лишнего движения. Ни разу не подняла глаз. Только её худые плечи иногда мелко вздрагивали, когда мой взгляд задерживался на ней слишком долго.
Я невольно вспомнил утренний перформанс в моей комнате. Когда я вылил на неё стакан ледяной воды, я ждал чего угодно: крика, праведной истерики, ну или хотя бы капли ответной злости. А получил только парализующую покорность. Глядя, как она судорожно, ломая ногти, переодевается, пытаясь закрыться от моего немигающего взгляда, я анализировал её, как патологоанатом анализирует холодную тушу на секционном столе.