Достав тяжелую связку ключей, я дрожащими, непослушными руками открыла калитку, а затем справилась с замками массивной входной двери. Переступив порог, я навалилась на дверь спиной и провернула защелку до упора, словно этот щелчок мог физически отсечь меня от всего того кошмара, который остался там, в городе. Внутри было сумрачно, прохладно и невероятно тихо. Мои колени внезапно подогнулись, не выдержав тяжести собственного тела, и я медленно, стирая курткой пыль с дерева, сползла по двери на пол.
В голове царил абсолютный, разрушительный хаос. Кусочки мозаики не желали складываться в единую картину.
Макс в полиции. В наручниках.
Череп мертв.
Егор… Егор с Кристиной.
От одной мысли о последнем грудную клетку сдавливало невидимыми стальными обручами так, что становилось физически больно дышать. Я сбежала. Просто трусливо, как побитая собака, сбежала от всего этого, потому что мой личный запас прочности иссяк окончательно. Я больше не могла бороться, не могла выяснять правду, не могла слушать ложь.
Внезапно вязкую тишину дома разорвал резкий, вибрирующий рингтон моего телефона, брошенного в карман. Я вздрогнула всем телом, словно от удара током. Судорожно вытащила аппарат, ожидая увидеть номер Лейлы с какими-нибудь новостями, но вместо этого на ярком дисплее высветилось короткое слово: «Мама».
Я несколько долгих секунд неотрывно смотрела на мигающие буквы. Внутри всё мгновенно заледенело. Еще вчера я бы, наверное, даже не взяла трубку, боясь её осуждения, но сейчас… сейчас какая-то неведомая, посторонняя сила заставила меня провести заледеневшим пальцем по экрану.
— Да, — безжизненно, совершенно сухим голосом произнесла я.
— Злата?! — в трубке раздался истеричный, срывающийся на ультразвук визг матери. — Ты где вообще шляешься?! Почему ты не берешь трубку с первого раза?!
— Что тебе нужно? — холодно спросила я, медленно поднимаясь с пола и глядя в окно.
— Что мне нужно?! — задохнулась она от искреннего, эгоистичного возмущения. — Твой отчим только что вышвырнул меня на улицу! Как бродячую собаку! А ты стояла там, на крыльце, и просто смотрела! Ты даже слова поперек ему не сказала! Почему ты не заступилась за родную мать?! Почему ты не пошла к нему, не поговорила, не попыталась ничего решить, умолять его?! Ты неблагодарная эгоистка, Злата! Думаешь только о себе!
Я слушала её крики, эти бесконечные, несправедливые упреки, и вдруг поняла одну пугающую вещь. Впервые в моей жизни слова матери не вызывали во мне ни привычного, сосущего чувства вины, ни желания оправдаться, ни даже обиды. Только глухое, тотальное, физическое отвращение. Я смотрела на неё сквозь призму всего, что пережила, и видела лишь жалкую, пустую женщину. Но она и не думала останавливаться, выплескивая на меня свой яд.