Это был страх. Огромный, ледяной, пронзающий. Во второй раз в жизни я испытал такое. Первый раз – там, где я лишился того, что, казалось, невозможно потерять. Я помню глаза моей матери. Помню ее крик. Помню, как сломались в тот миг все мои убеждения, и я стал тем, кто стоит перед Адой сейчас. Семь месяцев плена, побои, голод, унижения – все это казалось ерундой по сравнению с тем, что я видел тогда. И то, что я чувствовал сейчас…
Я боялся. Боялся так, будто вновь стал мальчишкой, который увидел, как все, что он любит, сгорает прямо у него на глазах. Но сейчас мой страх был другим. Он был обжигающим. Он выжигал меня изнутри.
Я боялся потерять ее. Ту, что до боли крепко сжимала мои плечи, словно сама до жути боялась отпустить меня.
Единсвенным смыслом для меня сейчас была она… Моя любовь. Моя женщина. Моя душа. Моя Ада… Но я не могу так эгоистично поступить с ней.
Но я знал, что должен отпустить ее. Знал, что обязан это сделать. Ради нее. Ради ее жизни, которая должна быть нормальной, достойной, светлой. Со мной она никогда такой не будет. Я – сломанная тень, надгробие всего, чем когда-то был. Мое сердце охваченное шрамами, а душа давно кем-то украденная и растерзанная. То, что осталось от меня, не способно любить… по-настоящему.
Ради нее я готов был разорвать себя на части. Вырвать из тела это чувство, это безумие, что кричало о любви и правах на нее. Она должна быть свободна… И, черт возьми, она должна быть счастлива.
– Ада, остановись, – прохрипел я, с трудом оторвавшись от ее горячих, отчаянных губ. Холод ее пальцев пробрался под мою толстовку, и этот контраст заставил меня вздрогнуть.
– Не хочу… Я не хочу останавливаться… – шепот ее был надломленным, почти сломленным.
Это не был ее обычный голос. Ада будто потеряла себя. Пропала в гуще своих чувств, заключенная в боль и отчаяние, которые сковали ее.
– Эй, смотри на меня, – моя рука подняла ее за подбородок, заставляя встретиться нашими взглядами.
И то, что я увидел в ее глазах, прокатилось по мне ледяной волной. Боль. Ужасающая, всепоглощающая боль и отчаяние, которые тонули в слезах.
– Он умирает, Михаил… – ее голос задрожал, и я на секунду замер. – Мне больно. Так больно… я ничего не могу сделать. Я не могу помочь ему, не могу облегчить его страдания. А если он выживет… – ее слова оборвались, будто стали для нее ножом, который невозможно вытащить. А потом она продолжила, на этот раз срываясь. – Он будет инвалидом. Понимаешь? Он больше никогда не сможет ходить. Нет даже надежды, что он снова заговорит. Я… я не хочу в это верить. Мне страшно. Он не заслужил такого…