– Ты когда-то просила рассказать тебе о моем детстве. Оно было не таким, как у всех. Так же, как и твоё, Ада. Ты выросла без матери, без отца. Ты никогда не видела их.Хотел ли я, чтобы она знала? Нет, но сейчас… сейчас я нуждался в том, чтобы она увидела, чтобы поняла, что я здесь. Для нее. И что боль, как бы она ни была разрушительна, не делает нас слабыми. Она делает нас живыми.
Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как слова рвут изнутри.
– Я могу сказать, что понимаю тебя… Но это было бы нелепо. У каждого своя боль. Свой крест. Её нельзя сравнивать или обесценивать, – я стиснул зубы, чувствуя, как горечь возвращает меня туда, куда я так старался больше не ступать ногой. – Но лучше бы я никогда вовсе не видел свою мать, чем помнить то как на моих глазах ее насиловало трое, а потом передо мной ей перерезали горло ножом. Я бы всё отдал, чтобы стереть свою память… Чтобы не видеть её перед собой каждый раз, когда закрываю глаза.
Ада вздрогнула. Её тело, сидящее у меня на коленях, охватил дрожь, словно её обожгли мои признания, которые она не просила, но теперь была вынуждена принять.
– Боже, Михаил… – её голос сорвался, превратился в хриплый рычащий всхлип, будто раненый зверь, жалобный и наполненный болью.
Она прильнула ко мне. Слёзы струились по её щекам, пока она осыпала моё лицо поцелуями. Лихорадочно, будто хотела этим изгнать мою боль, своими прикосновениями.
– Почему судьба так жестока с тобой… Ты не заслуживаешь этого. Прости меня, прости… – её слова звучали дрожащим шёпотом, полного сожалений. Она смотрела в мои глаза, как будто пыталась разделить со мной этот ад.
– За что ты извиняешься, чертёнок? – я приподнял её подбородок, заглядывая в её глаза, которые были затуманены.Я крепче прижал её к себе, зарывшись в её волосы. Её искренность ранила и одновременно лечила. Её нежные рыдания заставляли меня помнить… я жив. Жив, чтобы чувствовать. Жив, чтобы, возможно, беречь того, кто стал моим спасением.
– Прости… прости, что тебе пришлось это вспомнить. Но я… – голос её дрожал, но в нём было что-то тёплое, что-то искреннее. – Я ценю это, Михаил. Ценю, что ты решил рассказать мне. Что открылся…
Я посмотрел на неё, пытаясь понять, знает ли она, каково это – открываться, продолжая тащить на своих плечах этот груз.
– Но Михаил… твой брат… – она замялась, запнулась, как будто боялась спросить больше, чем мне хотелось рассказывать. – У вас с Даллесом ведь одна мать?
Мои губы сжались в тонкую линию.
– Он знает, что она погибла. После того как отец забрал его из страны. Но он не знает деталей.