За столом сидел старпом Верещагин и пялился на Мари во все глаза.
— Доброе утро! — смущённо выпалил он, увидев нас в дверях отсека, и вскочил на ноги.
Понял, что мы заметили его восхищённый взгляд, и залился краской до кончиков ушей. Впрочем, я его понимала. Мари действительно выглядела изумительно. Она смыла боевой раскрас Хейли, включая краску с волос. Оказывается, иссиня-чёрный — не натуральный цвет девушки. На самом деле она рыжая — яркая, медная, с золотистым отливом, — и это ей невероятно шло. Черты лица, которые казались хищными и жёсткими в образе дочери паучихи, без тёмного грима смягчились, стали тоньше, живее. Мари будто вылепила из чужого тела что-то своё — и у неё получилось.
— О, а вот и вы! — Она окинула нас быстрым взглядом, чуть заметно усмехнулась, но деликатно промолчала о причинах нашего позднего подъёма. — Что-то я волнуюсь за наших. После завтрака пойдём за ними?
И не успела она договорить, как из головного отсека донесся сигнал. Верещагин бросился в рубку и крикнул оттуда:
— Идут! Все целы! Выглядят довольными!
Я прошла к лавке и упала на неё с невероятным облегчением. Если честно, бегать по мрачному Палюсу больше не хотелось ни капли. Хватит с меня этого материка на несколько жизней вперёд.
«Невидимка» дёрнулся и вышел на берег. Дверь откинулась, и первым в неё вошёл мой отец. Усталый и грязный, но счастливый. Он буквально светился изнутри.
— О! Чай! — обрадовался он, принюхавшись. — Мне требуется большая кружка горячего, а потом спать!
— А я сразу спать, — заявил протиснувшийся следом Апрель. Он выглядел так, будто его протащили через все арки Палюса волоком — дважды.
— И я, — присоединился к нему Леон, который в теле Тристана умудрялся выглядеть измотанным, хотя тело-то было в прекрасной форме.
— Брат, доставай свой шатёр. Надеюсь, мы там все поместимся на кровати, — пробурчал Тристан, вошедший последним. Леоновское лицо осунулось, под глазами залегли тени, но взгляд был цепким, живым.
Мы с Карсианом переглянулись.
— Может, расскажете для начала, как всё прошло? — спросил он.
В шатре мы, конечно же, убрались и застелили кровать. Но всё равно укладывать в наше гнёздышко четверых мужчин мне казалось неправильным. И Карсиану, судя по его лицу, тоже.
Отец без слов вытащил из рюкзака массивный ларец и поставил его на стол. Старый, из тёмного металла, с истёршимися серебряными уголками и гербом, который я не узнала: огромный ящер с расправленными крыльями и разинутой пастью.
— Там много записей и непонятные артефакты. Мы только поверхностно пробежались, но поняли, что шанс добыть новые Последние надежды есть, и углубляться в изучение не стали. Отдохнём, а потом зароемся с головой.