— Ты не предупредила, что это младенцы, — цежу сдавленно, дергая себя за ворот рубашки. Кислорода резко не хватает.
Дети действительно критически маленькие – даже ходить не умеют. Один ползает по ковру, катая по полу коллекционную матрешку, которую мне подарили партнеры на открытие кафе, берет ее двумя ручками, бросает и визжит, когда она распадается на части. Второй, более физически подкованный, неуверенно стоит на шатающихся ножках, держась за диван. Пытается дотянуться до оставленного на подлокотнике блокнота с важным списком деловых встреч, но вместо этого заваливается набок, шлепается на попу и тоже орет.
— В смысле, камеры отключены и записи не сохранились? Я за что вам бабки плачу!
Я срываю голос до хрипа, пытаясь перекричать детей, но силы неравные.
За спиной – мой персональный хор Турецкого в ползунках продолжает исполнять концерт по заявкам. Чем громче я говорю, тем выше ноты берут эти вокалисты.
Передо мной – два широкоплечих мордоворота с поникшими головами. При желании они могут послать меня в далекие дербеня и придать ускорения одной левой… бровью, но никогда не сделают этого, потому что я их банкомат и уверенность в завтрашнем дне. Вместо этого они молча выслушивают мои претензии и виновато кивают, сложив кисти в замок перед собой, как проштрафившиеся пацаны на школьной площадке. Разве что ножкой не шаркают, но, кажется, недалеки от этого.
— Парни, поймите, я должен выяснить, кто и как принес сюда детей, — продолжаю чуть тише и адекватнее.
— Ба-бу, Ба-бу-бы, — невпопад двигают губами секьюрити, а у меня происходит сбой системы.
Нет уж, хватит с меня баб. После сегодняшнего детского аттракциона у меня отторжение от всего женского пола, способного воспроизвести так много маленьких людей. Как представлю, что все эти дети действительно родились от одного меня, так вздрогну. Психологическая травма.
— Хм, что? — переспрашиваю, сощурившись и пытаясь читать по губам.
— Дя, ба-ба, гу, ца-ца, — издеваются амбалы.
«Дол-ба-нуть-ся», — улавливаю в их тайном шифре и мысленно соглашаюсь.
В ушах обезьяны стучат в тарелки, впрочем, практически то же самое происходит в реальности. Среди шума и вакханалии я не сразу понимаю, что элементарно не слышу ответ ребят, потому что их слова заглушает звонкий лепет тройняшек. Все смешивается в один беспрерывный шумовой поток, от которого взрываются барабанные перепонки.
— Аб-бу-у, — продолжаются детские беседы по душам.
Оборачиваюсь. Вижу, что малые не поделили папку с архивными документами, которую вытащили из нижнего ящика шкафа. Створки настежь, ручка оторвана, листы с подписями и печатями разлетаются по полу, три детские попки «штампуют» их сверху, а у меня наступает стадия смирения.